Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — впервые за весь разговор — устало, но искренне.

— Знаете, герцогиня, — сказал он тихо, — я начинаю в это верить.

Мы помолчали. В кабинете пахло воском, старыми бумагами и чуть-чуть — кофе, который я приносила утром и который, кажется, навсегда въелся в стены.

— Я распоряжусь насчёт ужина, — сказала я, поднимаясь. — Вам нужно поесть.

— А вам? — спросил он с лёгкой усмешкой.

— И мне.

Томас кивнул, и я вышла.

В коридоре было темно и тихо. Где-то вдалеке слышались голоса слуг, готовящихся к вечерней трапезе. Я прислонилась спиной к холодной стене и позволила себе минуту слабости. Страх, который я сдерживала при Томасе, накрыл меня с головой. Где ты, Лоренц? Что с тобой случилось? И что будет с нами, если ты не вернёшься?

Но минута прошла. Я выпрямилась, поправила шаль и направилась к выходу. А завтра утром — вести от человека Томаса.

Что бы ни случилось, я должна быть готова. Мы должны быть готовы.

Глава 21 Ночь перед пустотой

Ужин прошёл как в тумане. Я сидела в Большой столовой, где теперь всегда было светло и чисто, и механически отправляла в рот ложку за ложкой, почти не чувствуя вкуса. Марфа, заметив мою бледность, подложила мне добавочную порцию сырников и налила ещё травяного чая, но я едва притронулась. Мысли были не здесь. Они были там, за перевалами, где темнота уже давно сгустилась, а дорога оставалась пустой.

После ужина я поднялась к себе. В покоях уже горели свечи — Лиза постаралась. И не только свечи: в ванной комнате, куда вела неприметная дверь, меня ждало чудо. Настоящее, тёплое, парящее чудо.

— Ваша светлость, я воды нагрела, сколько могла, — сказала Лиза, появляясь из-за ширмы. Щёки её раскраснелись от жары, руки были мокрыми. — Не так горячо, как хотелось бы, но магия сегодня слабовата, Генрих сказал — на пределе работает. Зато чистая.

Я заглянула в ванную. Медная, тускло мерцающая ванна на львиных лапах была наполнена до краёв. Пар поднимался лёгкими струйками, оседал на каменных стенах. Рядом на скамеечке лежало свежее полотенце, кусок нашего лавандового мыла и гребень.

— Лиза… — только и выдохнула я.

Она улыбнулась — робко, но довольно.

— Марфа велела побаловать вас сегодня. Говорит, герцогиня с утра на ногах, аж побелела вся. И в мыловарню ходила, и в оранжерею, и с господином Мартином говорила. Надо, говорит, силы беречь.

Я хотела сказать, что силы беречь некогда, но промолчала. Лиза и так всё видела. Она стояла передо мной, мяла край фартука, и в её глазах читалось то, что она не решалась высказать вслух.

— Вы не тревожьтесь, ваша светлость, — вдруг тихо сказала она. — Его светлость вернётся. Он всегда возвращается.

Я посмотрела на неё. Худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Она уже успела повидать войну, разруху, смерть. И всё равно верит, что хозяин вернётся.

— Спасибо, Лиза, — сказала я. — Ступай. Я сама.

Она кивнула и бесшумно исчезла, притворив за собой дверь.

Я разделась и погрузилась в воду. Горячая — насколько это вообще возможно в мире, где магия работает на пределе, — обожгла кожу, заставила выдохнуть сквозь зубы. Но через минуту тепло разлилось по телу, проникая в мышцы, в кости, в самую глубину, где последние восемь дней сидел холодный, скрученный узел страха.

Я закрыла глаза. Воспоминания нахлынули сами — не те, что я звала, а те, от которых пыталась убежать.

Первый день в этом замке. Ледяная вода в тазу. Мыло, воняющее тухлым салом. Грубое полотенце, которое не вытирало, а размазывало грязь. И ощущение полной, абсолютной чужеродности — себя, своего тела, своей жизни.

А потом — кабинет Томаса, его усталое, но внимательное лицо. Журавль у колодца, который поднимает воду одним движением. Марфа с её первой робкой улыбкой. Катя, которую я оттолкнула от разбитого кувшина. Зельда, Лора, Петер, Йохан — все те, кто теперь смотрел на меня не как на чужую, а как на свою.

Ванна. Тёплая вода. Лавандовое мыло.

Неужели всё это рухнет, если он не вернётся?

Я открыла глаза и посмотрела на узкое окно. За ним была ночь — густая, беспросветная. Луна скрылась за тучами, и долина провалилась в черноту. Ни одного огонька на дороге. Пустота.

Страх снова поднялся, холодный и липкий. Я представила, что будет завтра утром, если человек Томаса не вернётся. Если вестей не будет вообще. Если герцог пропал — убит, захвачен, забыт где-то на перевале. Что тогда? Власть перейдёт к… кому? К капитану Бардо? К Томасу? Ко мне? Или начнётся та самая смута, которой так боялась Гризельда, уходя?

Я заставила себя дышать ровно. Паника — плохой советчик.

Я вылезла из ванны, насухо вытерлась жёстким полотенцем, надела чистую ночную рубашку — подарок Лизы, из мягкого льна, с вышивкой по вороту. Завернулась в шаль, ту самую, от Марфы. Она пахла дымом, кухней и едва уловимым, уже привычным, горьковатым ароматом кофе.

Подошла к окну. Стекла были холодными, но не ледяными — Ганс заделал щели, и теперь даже здесь, у окна, не сквозило. Я прижалась лбом к стеклу, вглядываясь в темноту.

Где ты, Лоренц? Что с тобой случилось? Я почти не знала тебя. Ты сказал мне «не мешать» и уехал, оставив одну в замке, где я была чужой. А теперь я молюсь, чтобы ты вернулся. Не потому что люблю — нет. А потому что без тебя всё, что мы построили за эти восемь дней, может рухнуть. И потому что… потому что ты нужен этому месту. Этим людям. Даже мне.

Я отошла от окна, села в кресло у камина. Огонь уже почти догорел, только угли светились ровным, алым жаром. На столике рядом лежал блокнот и карандаш — те, с которыми я не расставалась все эти дни.

Надо писать план по оранжерее. Завтра утром, если всё будет хорошо, Петер поедет за Арно. Надо составить список вопросов, список первоочередных дел, список инструментов и семян.

Я взяла карандаш, открыла блокнот. Но буквы расплывались перед глазами. Мысли путались, перескакивали с оранжереи на пустую дорогу, с пустой дороги на лицо Томаса, с его лица — на герцога, каким я видела его в первый вечер. Холодный, усталый, с глазами, в которых не было ничего, кроме ледяной обязанности.

А вдруг он никогда не вернётся? Вдруг я навсегда останусь здесь, в этом замке, одна — но уже не чужая, а своя? Вдруг мне придётся править, воевать, договариваться, растить хлеб и варить мыло, и ждать, ждать, ждать — но уже не его, а просто… рассвета?

Карандаш выпал из рук.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Шаль пахла Марфой, дымом, домом. Тепло от углей ещё доходило до лица. Где-то в замке стучали — наверное, Йозеф с подмастерьями всё ещё чинили ворота. Где-то перекликались слуги, заканчивая вечерние дела.

Жизнь продолжалась. Замок жил. И я в нём — уже не пленница, не гостья, не случайная жена. Я — часть этого места.

Пусть завтра принесёт что угодно. Я встречу это стоя.

Последняя мысль перед сном была о кофе. О том, что утром Марфа сварит свежий, и я выпью его, глядя на пустую дорогу. И буду ждать. И работать. И ждать.

Я не заметила, как уснула. Камин догорел, свечи оплыли и погасли, только лунный свет, пробившийся сквозь тучи, серебрил стёкла.

В кресле, укрытая шалью, с блокнотом на коленях, герцогиня Эмили фон Адельберг ждала рассвета.

Глава 22 Утренний гонец

Я проснулась от стука в дверь.

Резко, громко — не робкое постукивание Лизы, а требовательный стук, от которого сердце подскочило куда-то к горлу. За окном ещё было серо, рассвет только начинался, и я несколько секунд не могла понять, где я и что происходит.

— Ваша светлость! — Голос Лизы, взволнованный, приглушённый деревом двери. — Ваша светлость, проснитесь! Господин Мартин просит вас спуститься. Вернулся его человек!

Я вскочила с кресла, в котором так и проспала всю ночь. Шаль свалилась на пол, блокнот с коленей упал со стуком. Шея затекла, в глазах песок — но всё это не имело значения. Гонец вернулся.