— Гризельда, — сказала я тихо.

Герцог услышал. Его рука, лежавшая на зубце стены, сжалась так, что побелели костяшки.

— Уходит, — сказал он. — Снова уходит.

— Не в этот раз, — ответила я, глядя, как отряд Льюиса отсекает её от остатков войска.

Но Гризельда была хитра. Она бросила наёмников, прикрывавших её, и ушла в лес, туда, где конный не пройдёт. Льюис послал за ней погоню, но я уже знала — она уйдёт. Такие, как она, не сдаются.

— Она вернётся, — сказала я.

— Тогда мы будем ждать, — ответил герцог, и в голосе его не было страха. — И будем готовы.

К вечеру всё было кончено.

Войско Штауфена разбито, остатки бежали за перевал. Наши солдаты, измождённые, но живые, возвращались в замок. Их встречали женщины с хлебом и водой, старики плакали от радости, дети выбегали навстречу отцам.

Во дворе уже накрывали столы. Марфа выкатила бочки с пивом, женщины несли горячие пироги, пахло свежим хлебом и мясом. Кто-то заиграл на дудке, и первые пары закружились в танце.

Я стояла у окна в кабинете герцога и смотрела на этот праздник. Смех, песни, объятия — всё смешалось в один большой, шумный, живой клубок.

— Ты не идёшь? — спросил герцог, подходя сзади. Он уже переоделся в чистую рубашку, и Матиас, ругаясь, зашил ему разошедшиеся швы.

— А ты?

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

— Почему?

Он подошёл ближе, встал рядом, глядя на танцующий двор.

— Я не умею праздновать, — сказал он тихо. — Война, победа, поражение — это было всегда. А праздник… Я забыл, как это.

Я взяла его за руку.

— Тогда давай учиться вместе.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего не замечала раньше — надежду. Не на победу, не на замок, а на что-то большее.

— Пойдём, — сказал он.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, но во дворе не остановились. Герцог свернул в боковой коридор, потом на другую лестницу, и я поняла, что мы идём не к празднику.

— Куда мы?

— Туда, где тихо, — ответил он. — Я хочу побыть с тобой.

Он привёл меня на старую смотровую площадку, туда, где когда-то, говорят, герцогини прошлого смотрели на возвращение своих рыцарей. Отсюда был виден весь двор, весь замок, вся долина.

Мы сели на каменный парапет, и я чувствовала, как он тяжело дышит — подъём дался ему нелегко.

— Тебе нужно беречь себя, — сказала я.

— Успею, — ответил он. — Теперь успею.

Внизу гремел праздник. Кто-то затянул песню, и её подхватили сотни голосов. Огни факелов плясали, и тени от них метались по стенам, будто живые.

— Эмили, — сказал герцог.

— Да?

— Когда я думал, что потеряю тебя на стене… — Он замолчал, и я чувствовала, как дрожит его рука в моей. — Я понял, что замок, титул, земли — всё это ничего не значит, если тебя нет рядом.

— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не уйду.

— Знаю. — Он повернулся ко мне, и в свете луны его лицо казалось высеченным из серебра. — Я хочу… Я хочу, чтобы это было не только войной. Не только осадой. Я хочу…

— Чего?

— Жить, — сказал он просто. — Просто жить. С тобой.

У меня защипало в носу. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его дыхание на своих волосах.

— Мы будем жить, — сказала я. — Долго. Счастливо. Я настаиваю на этом.

Он усмехнулся, и я чувствовала эту усмешку кожей.

— Ты всегда настаиваешь на своём.

— Это моё главное качество.

Мы сидели так долго, глядя, как внизу затихает праздник. Люди расходились по домам, гасили факелы, и замок погружался в ночную тишину. Только кое-где ещё горели огни — у лазарета, у кузницы, на стенах, где стояли дозорные.

— Лоренц, — сказала я.

— М?

— Что будет теперь? С замком. С герцогством. С Гризельдой.

— Теперь… — Он помолчал. — Теперь будем восстанавливать. Всё, что разрушено. Замок, земли, жизни. И найдём твоего мастера-рунографа. Починим артефакты. Вырастим кофе в оранжерее.

— И будем жить, — добавила я.

— И будем жить, — повторил он.

Внизу, в долине, уже не было костров врага. Только редкие огоньки деревень мерцали в темноте. Война отступила, и наступило время мира.

Мы сидели на старой смотровой площадке, держась за руки, и смотрели, как над горами поднимается луна. Холодная, серебряная, но такая мирная.

— Эмили, — сказал герцог.

— Да?

— Я люблю тебя.

Я подняла голову и посмотрела на него. В его глазах не было льда, не было стали. Только свет.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я. — С первого дня, наверное. Просто не знала.

— Я знал, — сказал он. — Я просто боялся.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что война, долг, всё это… Что я не умею любить.

— Умеешь, — сказала я, касаясь его щеки. — Просто не пробовал.

Он прижался губами к моей ладони, и я чувствовала, как его дыхание согревает кожу.

— Научусь, — сказал он. — Ради тебя.

Внизу, в замке, уже не было слышно ни звука. Только ветер гулял по пустым коридорам да где-то далеко кричала ночная птица. А мы сидели на старой башне и смотрели, как над миром встаёт новая жизнь.

Та, которую мы выиграли. Вместе.

Глава 51 Ночь после победы

В покоях герцога горел камин. Огонь мягко освещал стены, отбрасывая тёплые блики на тяжёлые гобелены и тёмное дерево. За окнами замок затихал — праздник закончился, люди разошлись, и только редкие шаги дозорных нарушали тишину.

Мы сидели у камина, на низкой скамье, придвинувшись так близко, что я чувствовала тепло его тела. Моя рука лежала в его ладони, и он медленно перебирал мои пальцы, будто запоминая каждую линию.

— Ты не замерзла? — спросил он тихо.

— Нет. А ты?

— Мне тепло. — Он посмотрел на меня, и в его глазах отражался огонь. — Рядом с тобой всегда тепло.

Я улыбнулась, прижалась щекой к его плечу. Он обнял меня свободной рукой, и мы замерли, слушая, как потрескивают поленья.

— Эмили, — сказал он после долгого молчания.

— М?

— Я никогда не говорил этого никому. Даже не думал, что смогу. Но сейчас… — Он замолчал, и я чувствовала, как бьётся его сердце. — Я люблю тебя. Не как жену, не как союзника, не как спасительницу замка. Просто как женщину, без которой я не могу дышать.

У меня перехватило дыхание. Я подняла голову, встретила его взгляд.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я, и слова эти были такими простыми и такими тяжёлыми одновременно. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, когда ты сказал, что не умеешь праздновать. Или, когда впервые улыбнулся. Или, когда бросился ко мне на стене, забыв о ранах. Но теперь я не представляю жизни без тебя.

Он притянул меня к себе, и я почувствовала его дыхание на своих волосах.

— Я боялся, — прошептал он. — Боялся, что это пройдёт. Что ты поймёшь, какой я на самом деле, и уйдёшь.

— Я уже знаю, какой ты, — ответила я. — Упрямый, суровый, иногда невыносимый. Но ещё — верный, смелый, добрый. И я никуда не уйду.

Он усмехнулся, и я чувствовала вибрацию его смеха.

— Добрый? Меня никогда не называли добрым.

— Значит, я первая.

Он отстранился, заглянул мне в лицо. В его глазах было столько всего — и любовь, и благодарность, и лёгкое, робкое удивление.

— Ты всегда первая, — сказал он. — Во всём.

Он поцеловал меня — медленно, бережно, будто я была чем-то хрупким и бесценным. Я чувствовала тепло его губ, его рук, и весь мир сузился до этого мгновения.

— Эмили, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Останься сегодня.

— Я и так здесь, — ответила я. — И всегда буду здесь.

Он поднялся, протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его, и он повёл меня к постели — туда, где когда-то лежал, истекая кровью, где я сидела ночами, боясь, что он умрёт. Теперь всё было иначе.

Он остановился у кровати, глядя на меня. В его взгляде не было ни требовательности, ни спешки — только вопрос.

— Ты уверена? — спросил он тихо.