Соберись. Соберись, чёрт возьми. Ты не в гробнице. Ты на объекте. С низким приоритетом, но с доступом. У тебя есть крыша над головой, пусть и ледяная. Тебя не бьют. Пока что. Это — стартовые условия.

Я оттолкнулась от двери, заставив ноги нести себя к окну. Отсюда открывался вид уже не на долину, а на внутренний двор и дальние зубчатые стены. Небо над башнями было свинцово-серым.

Я положила ладони на холодный каменный подоконник, вжав в него пальцы, пытаясь впитать его непоколебимость.

Так. Вот и всё. Я на месте.

Муж — сложная, многослойная управленческая проблема. Замок — актив в плачевном состоянии, но с потенциалом. Магия — не известно, надо разбираться.

Страх окончательно отступил, растворившись в холодном, чистом анализе.

Он сказал: «Не мешать».

Хорошо. Я и не буду мешать.

Я буду работать. Наблюдать. Анализировать. Не как Елена Соболева с её MBA, а как Эмили фон Адельберг, которая просто хочет навести разумный порядок в своём новом доме. Начну с малого. С самого малого.

Я повернулась от окна и начала медленный, методичный обход своих новых владений — этих четырёх холодных стен, внимательно изучая каждую трещину, каждую скобку. Это была моя первая инвентаризация.

Глава 5 Первые испытания

Тишина в покоях была не мирной, а тяжёлой и гулкой, как в пустом соборе. Камень стен, камень пола, камень где-то за балдахином кровати — всё дышало вековым холодом. Я стояла посреди этой чужой роскоши-нищеты и чувствовала, как мелочная, нелепая паника снова подбирается к горлу. Чтобы не думать о том, что я заперта в каменном мешке на краю света, я заставила себя двигаться. Не анализировать, а просто смотреть. Как будто рассказывала бы потом Анне: «Представляешь, Анют, попала я в такие хоромы…»

Сначала — окна. Высокие, стрельчатые, с толстым, волнистым стеклом. Я приложила ладонь. Ледяное дыхание камня сквозь него было таким реальным, что по коже побежали мурашки.Здесь, наверное, зимой иней изнутри нарастает , — мелькнула мысль. На окнах не было ни штор, ни ставень. Ничего, что могло бы удержать тепло. Грустно и нерационально.

Потом — камин. Огромная, почерневшая пасть. Я заглянула внутрь: горсть старой, мокрой от сырости золы и кривая, покорёженная железная заслонка, которая болталась, как выбитый зуб. Отсюда, из этой щели, и тянуло леденящей сыростью. Хозяйка, которая тут была до меня, явно не жаловалась на сквозняки. Или её голос не имел веса.

Кровать. Я откинула покрывало и невольно усмехнулась. Массивный дубовый каркас, балдахин из когда-то дорогого, а теперь выцветшего и пыльного бархата, а внутри — тонкий матрасик, набитый, судя по всему, соломой и сеном. Королевские апартаменты, не иначе. Я потрогала простыню — грубый лён, но чистый. Хотя бы это.

В углу, за тяжелой портьерой из той же выцветшей ткани, что и балдахин, я обнаружила еще одну, неприметную низкую дверь. Отодвинула занавесь, нажала на железную скобу — и открылся небольшой каменный чулан. Внутри, под узкой бойницей-окном, затянутой паутиной, стоял ночной горшок из фаянса с грубыми росписями. Рядом на каменном выступе — пустой кувшин для воды и медная тазик. Больше ничего. Отхожее место. Примитивное, холодное и абсолютно лишенное всякого намёка на приватность или комфорт. Даже в общественных туалетах моей прошлой жизни было больше цивилизации. Я закрыла дверцу, чувствуя, как по спине пробегает холодок уже не от сырости, а от осознания глубины этого падения в бытовую архаику.

И тут мой взгляд упал на странный предмет. В стене, рядом с камином, был вмурован матовый стеклянный шар, размером с небольшую дыню. Внутри угадывалось что-то сложное, хитросплетение каких-то жилок. Он был мёртв, тёмен и покрыт толстым слоем пыли. Я ткнула в него пальцем. Ничего. Ни звука, ни света. Что за диковина? Декоративный уродец? Или часть какой-то забытой системы, вроде вентиляции? Мир Эмили Ланген не давал ответов. Только вопросы.

Внезапно меня накрыло. Не страх, а острая, до слёз знакомая тоска. По тёплому полу в ванной, по запаху свежесваренного кофе из кофемашины, по глупой переписке в общем чате с коллегами… Я закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу окна. Больше всего в тот момент мне хотелось услышать хотя бы голос таксиста по телефону: «Подъезжаю, ждите у подъезда». Но здесь не было такси. Не было телефона. Была только эта каменная коробка.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Негромкий, робкий.

— Можно войти? — тоненький голосок прозвучал так, будто его обладательница ожидала, что дверь сейчас взорвётся.

Вошедшая девушка оказалась ровесницей Сюзи, но не было в ней той трепетной жалости. В её движениях, в опущенных глазах читалась привычная, вымученная покорность. Механизм.

— Герцогиня, меня зовут Лиза. Дворецкий велел помочь вам разместиться и проводить в трапезную.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой прозвучал сипло. Я сглотнула и кивнула на странный шар. — Лиза, а это что за штуковина? Никогда такой не видела.

Она бросила на шар беглый, равнодушный взгляд.

— Магический светильник, герцогиня. Давно не работает. Говорят, раньше светился сам, без огня. Красиво. А теперь только свечи.

Магия. Значит, она здесь была. И куда-то ушла. Это открытие было одновременно пугающим и дающим какую-то странную надежду. Значит, здесь когда-то было лучше.

— Спасибо, Лиза. Помоги, пожалуйста, разобрать котомку. И расскажи, что здесь обычно делают в это время.

Я открыла свою убогую котомку. Там было два сменных платья, ещё более простых, чем то, что на мне, комплект белья, гребешок и крошечное зеркальце. Всё имущество Эмили Ланген. Лиза принялась аккуратно складывать вещи в комод, её движения были быстрыми и точными.

— В это время, герцогиня, обычно готовятся к ужину. Службы расходятся по своим делам, если не задержал герцог или экономка. — Она не поднимала глаз.

— А кто у нас экономка?

— Госпожа Гризельда Браун, герцогиня. Она управляет женской прислугой и кладовыми.

— Давно?

— С тех пор, как я здесь, герцогиня. Лет десять, наверное.

Десять лет. Ого. Непотопляемый администратор. Ключевая фигура.

— И какая она?

Лиза на мгновение замерла, положив последнюю складку на платье. Её взгляд стал осторожным, будто она принюхивалась к воздуху.

— Она… строгая, герцогиня. Очень строгая. Ценит порядок.

Дипломатичный ответ, за которым читалось нечто большее. Я не стала давить. Время для расспросов придёт позже.

— Понятно. Спасибо. А что на ужин обычно подают?

Тут в глазах Лизы мелькнуло что-то живое — лёгкая, профессиональная обида.

— На кухне стараются, герцогиня. Марфа — наша повариха — мастерица. Но… продукты сейчас те, что есть. Чаще всего похлёбка, хлеб, солонина или дичь, если удалось добыть. Иногда творог.

— Звучит сытно, — сказала я нейтрально. — Пойдём, пожалуй. Я спущусь.

Трапезная, которую Лиза назвала «малой», оказалась всё равно огромным помещением с низким сводчатым потолком. В камине горел огонь, но тепло от него почти не расходилось по залу. Воздух пах дымом, воском, варёной капустой и мокрой шерстью.

В трапезной меня ждал сюрприз. Длинный пустой стол, и вдоль стен — бесшумный строй людей. Все замерли, глаза опущены, но я чувствовала на себе пятнадцать пар взглядов, колючих, как иголки. В центре, ближе к кухне, стояла — дородная женщина с гладкими тёмными волосами, умным, недобрым лицом и связкой ключей на поясе. Гризельда. Её глаза, быстрые и чёрные, как у вороны, скользнули по мне — от потрёпанных башмаков до простой причёски — и в них мелькнуло мгновенное, холодное удовлетворение.Такая, как и ожидалось. Ничтожная.

Лиза тихо прошептала:

— Ваше место слева от герцога, герцогиня. Но… его светлость сегодня не спустится. Он трапезничает в кабинете.

Бертран Фосс, безупречный и безжизненный, начал представление, после того, как я заняла свое место. Имена и должности проплывали мимо: Стефан-конюх, Марфа-повариха, Илза-прачка… Я кивала, пытаясь уловить что-то в лицах. Марфа, пожилая, с лицом, испечённым кухонным жаром, выглядела так, будто хотела улыбнуться, но лишь потупилась. Гризельда представилась последней. Её реверанс был отточенным, а голос — густым, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой.