Меня будто обдали водой. Я не подумала о сорте дерева. Совсем. В голове был идеальный, абстрактный «материал».

— В отчётах… у Старой мельницы… ветровал… — я запиналась, чувствуя, как жар позора заливает шею.

— Ветровал гниёт изнутри, — он отрезал, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме вежливости. Учительская, усталая снисходительность. — Нужно свежесрубленное, но выдержанное. Искать.

Мир вокруг на секунду поплыл. Я села на стул, которого никто не предлагал.

— Искать, — тупо повторила я. Потом встряхнулась. — Хорошо. Ищем. А пока — временное решение, балка из того, что есть, но с усилением…

Мы говорили ещё полчаса. Он выискивал дыры в моей логике, как стоматолог — кариес. А я, стиснув зубы, латала их на ходу. Это был не диалог. Это была оборона. К концу у меня пересохло горло, а в висках стучало. Но когда он, наконец, кивнул и произнёс: «Поговорю с плотником», — это прозвучало как высшая награда. Потом он добавил, глядя мимо меня: «Его светлость получает сводки. Он будет в курсе».

И от этой фразы весь мой мелкий триумф рассыпался в прах. За мной наблюдали. Каждый мой промах, каждое «ветровал гниёт изнутри» ляжет на стол к нему. К этому ледяному идолу в башне. Мне вдруг дико захотелось всё скомкать и выбросить в окно.

Обед стал продолжением этого кошмара. Похлёбка была чуть теплее комнатной температуры. Я дотронулась до миски — и всё поняла. Это был не вызов. Это была констатация.«Ты здесь никто. Ты даже не заслужила горячую еду» .

Гризельды я не видела, но чувствовала её взгляд на своей спине, тяжёлый и липкий, как дёготь. Я съела всё. До последней капли. Потом громко, на всю пустую залу, сказала:

— Марфа, бульон прекрасен. Даже холодным. Ваше умение — выше любых обстоятельств.

Это была не благодарность. Это был выстрел в темноту. Я вышла, не оборачиваясь, но спиной чувствовала тишину, что повисла следом. Тишину не уважения, а ошеломления.

После обеда я пошла на кухню с кусочком мыла, как с белым флагом. Марфа мыла чан, её спина была сгорблена, как у старой лошади.

— Это вам, — я положила брусок на стол. — За лаванду.

Она обернулась, и в её глазах я увидела не радость, а панический испуг. Она схватила мыло, судорожно спрятала его в карман фартука.

— Спасибо, герцогиня, спасибо, — зашептала она, оглядываясь. — Только ради Бога…

И тут пришла она. Не вошла — материализовалась. Гризельда.

— Марфа, — голос у неё был бархатный, как лезвие в ножнах. — Опять господские припасы в оборот пускаем? Лаванда в описи для лекаря числится.

Я повернулась к ней медленно. Внутри всё сжалось в один холодный, острый комок.

— Лаванда была подарком, госпожа Браун, — сказала я. Голос прозвучал чужеродно, ровно. — От человека — человеку. Разве в ваших описях нет графы «человеческие отношения»?

Она не ожидала такого тона. Её глаза, чёрные и блестящие, как у жука, сузились.

— Мои описи учитывают то, что можно учесть, герцогиня. А чувства… они имеют свойство испаряться. Как и некоторые гости.

Это был уже не укол. Это был удар ниже пояса. Воздух на кухне стал густым и едким. Я сделала шаг вперёд. Не для устрашения. Просто потому, что отступать было некуда.

— Тогда учтите это, — я выдохнула слова, словно выстреливая их. — С сегодняшнего дня я начинаю свою опись. С нуля. И мы посмотрим, чьи цифры окажутся точнее.

Мы стояли, измеряя друг друга взглядом. В её взгляде не было ненависти. Было холодное, профессиональное изучение соперника. Она кивнула, без тени поклона.

— Как прикажете.

Глава 13 Пороховая бочка

К вечеру я искала плотника. Нашла же я драму.

На голом пятачке у кухонной стены, под беспощадным солнцем, стояла Гризельда. А перед ней — та самая девочка, Катя. Всё было как в плохом кино: разбитый кувшин, лужа молока, алая полоса на щеке ребёнка. Гризельда не кричала. Она шипела. Тихо, свистяще, как змея.

— Дрянь неуклюжая! — голос Гризельды звенел, как натянутая струна. — Полуденный удой для сыроварни! Чем отработаешь? Из жалования вычту! До зимы будешь даром горбатиться! Дрянь…

Я замерла в арке. Не из страха. Меня парализовала знакомая, тошнотворная сцена. Сплетня в открытом пространстве. Публичная казнь для поддержания рейтинга. Только вместо офисного кулера — замковый двор.

И я поняла, что сейчас сделаю. Не потому что я смелая. А потому что иначе я себя задушу этой своей трусливой яростью позже.

— Полуденный удой, говорите? — мой голос разрезал тишину, как стекло.

Все обернулись. Гризельда — с торжеством охотника, попавшего в ловушку дичь. Катя — с немой животной мольбой.

Я подошла, стараясь не смотреть на ребёнка. Смотрела на осколки.

— Большой кувшин. Скользкий. Кто выдал его для переноски одной несовершеннолетней девочке? — сорвалось у меня из уст.

Гризельда парировала без запинки:

— Она должна справляться! Все справляются!

— «Все» — это не инструкция по охране труда! — взорвалась я, и моя деловая маска дала трещину. — Это причина хронических потерь! Вы что, думаете, что, вычитав из её жалования, вы восстановите убыток? Вы создадите нового врага! Голодного, озлобленного и абсолютно ничего не теряющего!

Я повернулась к Кате. Глаза у неё были огромные, полные слёз.

— Ты виновата. Ты разбила. Будешь отрабатывать. Но не деньгами, которые тебе не принадлежат. Рабочими часами. После основных обязанностей — помогать мне. А вы, — я снова нанесла удар по Гризельде, — к концу недели составите для всех слуг памятку по переноске грузов. Чтобы это не повторилось. Или я спрошу с вас, как с руководителя, допустившего потери.

Наступила тишина. Гризельда побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на рассыпанную грязь. Она не смотрела на меня с ненавистью. Онасчитала меня. Пересчитывала мои слова, ища слабину.

— Вы… прямо вмешиваетесь, — выдохнула она. В её голосе не было силы, только плохо скрываемое бешенство.

— Да, — сказала я просто. — Я вмешиваюсь. Потому что то, что вы называете порядком, — это бардак. А бардак — это роскошь, которую разорённое герцогство позволить себе не может. Вопросы есть?

Она молчала. Её пальцы впились в складки платья так, что костяшки побелели.

— Как прикажете, — проскрипела она. И это было похоже на звук ржавой двери, которую только что сорвали с петель.

Когда всё кончилось, и двор опустел, я осталась одна. Ветер срывал с меня плащ, но мне было жарко. Внутри всё дрожало мелкой, неприличной дрожью. Я только что сожгла за собой последний мост. И не чувствовала триумфа. Чувствовала пустоту. И дикий, неукротимый голод. Не по еде. По чему-то настоящему. По той жизни, где я была права, имела на это право и не дрожала от каждого сказанного слова.

С неба упала первая капля. Потом вторая. Я не двинулась с места. Пусть мочит. Мне было всё равно. Война была объявлена. А я наконец-то поняла, за что в ней буду драться. Не за справедливость. Не за герцогство. А за право не давать себя в обиду. И за горячую похлёбку. С нелепой, детской яростью подумала, что второе, пожалуй, даже важнее.

Глава 14 День четвертый-пятый. Первые плоды и формирование команды

Наутро после сцены во дворе я проснулась с ощущением похмелья — эмоционального, тяжёлого, липкого. Голова гудела от вчерашнего адреналина, а в животе сидел холодный камень осознания: я ввязалась в войну, у которой нет тыла. Нужно было двигаться. И первым шагом стало мыло.

Я взяла самый ровный, самый красивый брусок, завернула его не в тряпицу, а в чистый пергамент, оставшийся от отчётов, и перевязала бечёвкой. Получилось подобие презентабельного продукта. С этим «демо-образцом» я отправилась к Томасу.

Он был на кухонном дворе, наблюдая, как плотник Йозеф и кузнец Генрих снимают замеры с колодца. Увидев меня, он кивнул — уже не той осторожной вежливостью, а коротким, деловым жестом коллеги.