— Ложись! — крикнул Льюис, но было поздно.

Стрела летела прямо в герцога.

Эмили увидела её. Увидела, как она приближается, как блестит наконечник в свете догорающего костра. Увидела лицо герцога, который не успел увернуться.

И она шагнула вперёд.

— Нет! — закричал герцог, но она уже заслонила его собой.

Стрела вошла в грудь.

Эмили почувствовала удар — сильный, жгучий, от которого перехватило дыхание. Она посмотрела вниз и увидела древко, торчащее из её груди. Кровь хлынула по платью, тёплая, липкая.

— Эмили! — Герцог подхватил её, не давая упасть. — Эмили, нет!

Она смотрела на него, и в его глазах был такой ужас, что ей захотелось успокоить его. Сказать, что всё будет хорошо. Что она не уйдёт. Что она обещает.

— Лоренц, — прошептала она. — Я…

Слова застряли в горле. Всё поплыло перед глазами — его лицо, костёр, звёзды над головой. Она почувствовала, как её тело становится тяжёлым, как руки теряют силу.

— Не смей! — крикнул он, прижимая её к себе. — Не смей уходить! Слышишь⁈

Она хотела ответить, но темнота накрыла её, и она провалилась в неё, чувствуя только его руки, сжимающие её, и его голос, который звал её снова и снова.

— Эмили! Эмили!

Она не слышала.

— Льюис! — закричал герцог, прижимая её к груди. — Льюис, помоги!

Льюис уже был рядом. Он рванул ткань на её платье, осматривая рану.

— Стрела глубоко, — сказал он, и голос его дрожал. — Надо вытащить, но, если вытащить — она может истечь кровью.

— Вытаскивай! — крикнул герцог. — Вытаскивай, слышишь⁈

Льюис колебался только секунду. Потом взялся за древко и резко дёрнул.

Эмили вскрикнула, но не открыла глаз. Кровь хлынула сильнее, и герцог прижал к ране плащ, пытаясь остановить её.

— Не уходи, — шептал он, чувствуя, как её кровь заливает его руки. — Пожалуйста, не уходи. Я не смогу без тебя. Ты слышишь? Я не смогу.

Льюис уже накладывал повязку, перетягивая рану, чтобы остановить кровь.

— Надо в замок, — сказал он. — К Матиасу. Только он сможет…

— Тогда едем, — сказал герцог, поднимаясь с Эмили на руках. — Сейчас же.

Он посадил её перед собой в седло, прижимая к груди, и пришпорил коня.

Лес летел мимо, ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли. Только её, только её дыхание, слабое, прерывистое, и кровь, которая всё ещё сочилась сквозь повязку.

— Держись, — шептал он. — Держись, пожалуйста. Я не отпущу тебя. Слышишь? Я не отпущу.

Она не отвечала. И он гнал коня в темноту, молясь всем богам, которых знал, чтобы она дышала. Чтобы она жила.

Льюис скакал рядом, и в его глазах был тот же страх.

— Она сильная, — сказал он. — Она выдержит.

— Должна, — ответил герцог, и в голосе его не было сомнений. — Она должна.

Впереди, сквозь деревья, уже виднелись огни замка. Они скакали, не разбирая дороги, и каждый удар копыт казался вечностью.

— Эмили, — шептал герцог, прижимая её к себе. — Мы почти дома. Держись. Пожалуйста, держись.

Она не слышала. Но он знал — она ждёт. Она всегда ждала.

И он привезёт её. Живую. Он обещал.

Глава 57 Смертельная рана

Дорога к замку тянулась вечность.

Эмили то приходила в себя, то снова проваливалась в темноту. В минуты просветления она чувствовала его руки, сжимающие её, слышала его голос, который звал её, умолял держаться. В минуты забытья ей снился замок — чистый, светлый, пахнущий кофе и лавандой. Снилась Марфа, которая ворчит на кухне. Снились Зельда и Лора, показывающие новые бруски мыла. Снился Арно в оранжерее, возившийся с молодыми ростками кофе.

И он. Он всегда был рядом.

— Держись, — шептал его голос сквозь темноту. — Мы почти дома. Ты слышишь? Почти дома.

Она хотела ответить, но сил не было. Только чувствовать, как он прижимает её к себе, как его сердце колотится где-то рядом, как кровь — её кровь — заливает его руки.

— Лоренц, — прошептала она, когда сознание вернулось на миг. — Ты ранен?

— Не важно, — ответил он. — Только ты. Только ты важна.

Она хотела сказать, что любит его, но темнота снова накрыла её.

В замке их ждали.

Марфа, узнавшая от гонца, что герцог возвращается и что герцогиня ранена, растопила все печи, нагрела воду, приготовила чистые тряпки и отвары. Бардо распахнул ворота, и лошади, взмыленные, едва живые, влетели во двор.

— Сюда! — крикнул Матиас, старый лекарь, который уже ждал у входа с носилками. — Несите её в покои герцога, там тепло, там свет.

Герцог спрыгнул с коня, не выпуская Эмили из рук. Он нёс её сам, не доверяя никому, поднимался по лестнице, и каждый шаг давался ему с болью — раны открылись, кровь сочилась сквозь повязки, но он не чувствовал ничего, кроме её.

— Положите её сюда, — Матиас указал на кровать.

Герцог опустил Эмили на подушки. Она была бледна, так бледна, что сливалась с белым бельём, и только тёмные волосы разметались по подушке, напоминая, что она ещё жива.

— Выйдите все, — сказал Матиас, разворачивая инструменты. — Мне нужен свет, вода и тишина.

— Я останусь, — сказал герцог.

— Ваша светлость…

— Я останусь, — повторил он, и в голосе его была такая сталь, что Матиас не посмел спорить.

Льюис вышел, уводя с собой Марфу и служанок. Дверь закрылась.

Матиас принялся за дело. Он разрезал пропитанную кровью повязку, осмотрел рану, промыл её, наложил швы. Герцог стоял у изголовья, держал её за руку и смотрел, как лекарь борется за её жизнь.

— Рана глубокая, — сказал Матиас, не поднимая головы. — Стрела задела лёгкое. Крови она потеряла много. Если начнётся жар…

— Не начнётся, — сказал герцог. — Она сильная.

— Сильная, — согласился Матиас. — Но не бессмертная.

Он закончил, перевязал рану, дал ей отвар, который должен был сбить жар. Эмили не открывала глаз.

— Теперь ждать, — сказал Матиас, выпрямляясь. — Если к утру не поднимется жар — будет жить. Если поднимется…

Он не договорил. Герцог не спрашивал.

— Ступайте, — сказал он. — Я побуду с ней.

Матиас вышел. Герцог опустился на стул у постели, взял её руку и прижался к ней губами.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи.

Ночь тянулась медленно.

Герцог не спал. Сидел, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, чужое. Временами она вздрагивала, шептала что-то неразборчивое, и он наклонялся к ней, ловил каждое слово.

— Замок, — шептала она. — Кофе. Мыло… Арно…

— Всё будет, — отвечал он. — Мы сделаем всё. Только живи.

Она не слышала.

К полуночи поднялся жар.

Герцог почувствовал это первым — её рука, которую он держал, стала горячей. Он позвал Матиаса, и тот прибежал, сонный, но уже готовый.

— Жар, — сказал герцог. — Она горит.

Матиас пощупал пульс, заглянул в зрачки, покачал головой.

— Рана загноилась. Яд идёт по крови. Если не сбить жар к утру…

— Собьём, — сказал герцог. — Я не дам ей умереть.

Он сам менял компрессы, сам поил её отварами, сам вытирал пот с её лица. Матиас только стоял рядом и смотрел, как этот суровый, несгибаемый человек, которого он знал двадцать лет, превращается в тень, в мольбу, в отчаяние.

— Не уходи, — шептал герцог, прижимаясь губами к её лбу. — Не уходи, слышишь? Я не смогу без тебя.

Она не отвечала.

К трем часам ночи Матиас сказал:

— Если она не очнётся до рассвета… шансов не будет.

Герцог поднял на него глаза, и Матиас увидел в них такое, что отступил на шаг.

— Выйдите, — сказал герцог. — Я побуду с ней один.

Матиас вышел. В комнате стало тихо, только огонь от камина мерцал да за окнами шумел ветер.

Герцог опустился на колени у постели, взял её руку, прижал к своей щеке.

— Эмили, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты слышишь меня?

Она не отвечала. Но он знал — она слышит.