— Я сейчас, — сказал герцог, не отпуская её.

— Я здесь, — ответила она. — Я всегда здесь.

Внизу, у её ног, уже снова спорили дети.

— Папа, смотри, какой я слепил! — кричал мальчик, показывая кривой, расползающийся пельмень.

— А мой лучше! — не уступала девочка.

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Хватит спорить, — сказал герцог, отпуская Эмили и опускаясь на корточки перед детьми. — Покажите, что у вас получилось.

Он рассматривал пельмени с таким видом, будто перед ним были сокровища. Мальчик гордо выпрямился, девочка поправила передник, и оба ждали вердикт.

— Хорошо, — сказал герцог. — Но я сделаю лучше.

— Нечестно! — закричали дети хором.

Льюис, наблюдавший за этой сценой из угла, покачал головой.

— Я говорил тебе, Лоренц, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только тепло. — Дом — это где тебя ждут. Ты наконец нашёл его.

Герцог поднял голову. Посмотрел на Льюиса, на детей, которые уже тянули его к столу, на Эмили, которая, сняв с плиты кастрюлю, обернулась и улыбнулась ему.

— Я нашёл его в тебе, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

Эмили ничего не ответила. Только улыбнулась шире и жестом позвала его к столу.

— Идите уже, — сказала она. — А то остынет.

Герцог поднялся, взял за руки детей, и они все вместе подошли к столу. Марфа, до этого момента стоявшая в углу и вытиравшая слёзы передником, подала тарелки.

— Ну что, — сказала она, голосом чуть дрожащим. — Будем есть или так и стоять?

— Будем, — ответил герцог, садясь на лавку. — И вы садитесь. Все.

Он посмотрел на Эмили, которая села напротив, на детей, которые уже тянулись к пельменям, на Льюиса, который, отставив шутки, устроился рядом.

— За что пьём? — спросил Льюис, поднимая кружку.

Герцог помолчал. Потом сказал:

— За дом.

— За дом, — повторила Эмили.

— За дом! — закричали дети, хотя не совсем понимали, что это значит.

Кружки звякнули, и по кухне разлился смех.

За окнами садилось солнце, золотя башни Волькенфельса. Ветер стих, и в тишине, которая наступила, было слышно только, как переговариваются дети, как Марфа ворчит на рассыпанную муку, как Льюис подтрунивает над герцогом, который нечаянно уронил пельмень.

Эмили смотрела на них — на своих детей, на мужа, на друга, который стал почти братом, — и чувствовала, как в груди разливается тепло.

Она вспомнила тот первый день, когда вошла в этот замок — чужой, холодный, враждебный. Вспомнила ледяную воду, мыло, воняющее тухлым салом, и страх, который, казалось, никогда не пройдёт.

А теперь здесь пахло кофе и пельменями. Здесь смеялись дети. Здесь ждали её.

Она поймала взгляд герцога — он смотрел на неё через стол, и в его глазах было всё: и любовь, и благодарность, и обещание, которое он уже сдержал.

— Эмили, — сказал он тихо.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

Он не ответил. Только улыбнулся — той улыбкой, которую она когда-то увидела впервые в ночь после победы и с тех пор берегла как самое дорогое.

— За всё, — сказал он.

Она взяла его руку в свою и сжала.

— Мы только начали, — ответила она.

И это была правда.

Глава 60 Кофе на закате

Вечер опустился на Волькенфельс мягкий, золотой, пахнущий яблоками и дымом. Солнце клонилось к закату, и его последние лучи заливали стены тёплым, медовым светом, заставляя старые камни светиться изнутри.

Герцог и Эмили сидели на стене — там же, где когда-то стояли, глядя на приближающееся войско Штауфена. Теперь здесь было тихо. Внизу, во дворе, носились двойняшки, и Льюис, изображая дракона, гонялся за ними с таким азартом, что даже старый Бардо, наблюдавший за ними с крыльца, не мог сдержать улыбки.

— Не устал? — спросила Эмили, глядя, как её дети визжат, убегая от Льюиса.

— Я? — герцог усмехнулся. — Я только смотрю. А вот Льюису придётся отлёживаться.

— Он справится, — сказала Эмили. — Он у нас герой.

— Герой, который уже пять лет не может научиться проигрывать в шахматы.

Она рассмеялась, и он, услышав её смех, придвинулся ближе. В руках у обоих были кружки — с кофе, свежесваренным, крепким, пахнущим домом.

Кофе теперь был не редкостью. В оранжерее, которую Арно и его молодой помощник, довели до блеска, росли молодые деревца кэбри — те самые, которые начали сажать в первый год после войны. А в этом году, с помощью найденного в старых записях и приглашённого в замок рунографа, удалось наладить магический обогрев, и теперь даже в самые лютые морозы в оранжерее было тепло. Деревца подросли, окрепли и впервые зацвели.

А в самом замке магия возвращалась. Светильники в коридорах горели ровно, не мигая. Вода в ванных комнатах текла тёплая. И по всему герцогству, от деревни к деревне, ездил мастер-рунограф, чиня то, что десятилетиями лежало в запустении.

— Я до сих пор не понимаю, откуда ты взялась, — сказал герцог, глядя на закат. — Иногда мне кажется, что ты мне приснилась.

Эмили отпила кофе, с наслаждением вдыхая знакомый аромат.

— Может, так и есть, — ответила она с лёгкой улыбкой, глядя на горизонт, где небо постепенно темнело, а звёзды только начинали зажигаться. — Может, я просто сон.

Он обнял её одной рукой, притягивая ближе. Она чувствовала тепло его тела, его дыхание на своих волосах, и всё внутри наполнялось спокойствием, которое она когда-то считала невозможным.

— Тогда не хочу просыпаться, — сказал он тихо. — Никогда.

Она отставила кружку и положила голову ему на плечо. Внизу, во дворе, Льюис, наконец, поймал двойняшек и теперь нёс их обоих на плечах, а они хохотали, вцепившись в его светлые волосы.

— Не просыпайся, — прошептала она.

Они сидели молча, глядя, как закат золотит башни Волькенфельса. Где-то далеко, в долине, зажигались огни деревень — тех самых, которые когда-то готовились к осаде, а теперь мирно жили своей жизнью. Из кухни тянуло свежим хлебом — Марфа поставила новую партию. Из оранжереи доносился запах цветущих трав — Арно, несмотря на годы, всё ещё возился там с утра до вечера.

В замке горели огни. Много огней. Магические светильники, починенные рунографом, заливали коридоры мягким, ровным светом. Ванные комнаты, когда-то мёртвые и холодные, теперь дышали теплом. И по всему герцогству, от замка до самых дальних деревень, люди снова могли пользоваться тем, что когда-то было утеряно.

— Знаешь, — сказала Эмили, не открывая глаз. — Когда я впервые пришла в этот замок, я думала, что умру здесь. От холода, от одиночества, от того, что никто не ждёт.

— А теперь? — спросил он.

— А теперь я не могу представить себя где-то ещё.

Он поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы улыбаются.

— Я тоже, — сказал он. — Когда ты чуть не умерла в тот день, я думал, что потерял всё. А ты вернулась. И принесла с собой жизнь.

Внизу, во дворе, Льюис наконец опустил детей на землю, и те, уставшие, счастливые, потянулись к дому. Марфа уже ждала у двери с кружкой тёплого молока для них и, как всегда, с ворчанием о том, что «опять в саже выпачкались».

— Льюис, иди ужинать! — крикнула Эмили со стены.

— Сейчас! — отозвался он, поднимая голову. — Вы идите, я догоню.

— Не забудь вымыть руки! — добавил герцог.

— Как маленький, — проворчал Льюис, но направился к крыльцу.

Эмили рассмеялась, и герцог, услышав её смех, притянул её ближе.

— Пойдём? — спросил он.

— Пойдём, — ответила она.

Они поднялись, и Эмили взяла его за руку. Внизу, у входа, их ждали дети, Марфа, Льюис. Ждал ужин, тёплый свет, смех.

Они спустились со стены, и закат проводил их, золотя спины.

Внутри, в большой зале, уже накрывали на стол. Марфа хлопотала у печи, двойняшки спорили, кто будет сидеть рядом с папой, Льюис, отмывшись, пытался отобрать у Марфы пирог, за что получал ложкой по рукам.

Эмили вошла последней. Остановилась на пороге, глядя на эту картину.