— Я в панике, — честно сказала я. — Просто не показываю.

Льюис усмехнулся и вернулся в кресло.

— Знаете, когда я впервые увидел вас во дворе — босую, растрёпанную, с этой шалью на плечах — я подумал: бедная девочка, как же ей не повезло попасть в этот замок. А потом вы сказали Лоренцу: «Я работала». И он заткнулся. — Льюис покачал головой. — Он, между прочим, не каждый день затыкается. Даже перед королём не затыкается.

— Я просто сказала правду.

— В том-то и дело. — Льюис взял чашку, но пить не стал, только крутил в руках. — Вы здесь больше недели и уже успели уволить экономку, наладить какое-то производство, подружиться со слугами и, кажется, даже приручить капитана стражи. Бардо, когда мы встретились в коридоре, сказал мне: «Ваша герцогиня — человек дела». Это из уст Бардо — высшая похвала.

Я не знала, что ответить. Просто пожала плечами.

— Я не умею сидеть без дела. А здесь… здесь было много работы.

— А вы, герцогиня, не похожи на ту, кого можно запереть в башне, — вдруг сказал Льюис, глядя на меня с весёлым интересом.

Я встретила его взгляд и ответила сухо:

— Меня и не заперли. Я осваивалась и работала.

Он расхохотался — открыто, искренне, запрокинув голову.

— Чёрт возьми, Лоренц даже не представляет, какое сокровище ему досталось. — Он отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзно. — Герцогиня, я к вашим услугам. Всё, что нужно — люди, связи, информация. Мы вместе вытащим этот замок из… ну, вы понимаете.

— Из задницы? — подсказала я.

— Именно. — Он улыбнулся. — Я рад, что вы здесь и такая прямолинейная.

— Я тоже рада, что вы здесь, барон.

— Льюис, — поправил он. — Для вас — просто Льюис. Друзьям я позволяю фамильярность.

Я кивнула и подняла чашку.

— За сотрудничество, Льюис.

— За сотрудничество, Эмили.

Мы отпили кофе, и в комнате повисло молчание — но не тягостное, а тёплое, почти уютное. За окном уже совсем стемнело, свечи оплыли, и только огонь в камине освещал наши лица.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы ждём, пока Лоренц очухается, и готовимся к худшему. — Льюис поставил чашку. — А заодно ищем этого торговца. Если он в Штейнбахе, его можно взять. Я займусь этим завтра.

— Я дам вам людей. Петер знает его в лицо.

— Отлично.

Я поднялась, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи.

— Пойду к нему. Матиас сказал, что ночью может подняться жар.

— Вы и правда собираетесь сидеть с ним всю ночь? — Льюис встал следом.

— Да.

— Эмили… — Он помолчал, подбирая слова. — Он не привык, чтобы о нём заботились. После смерти отца он никого не подпускает близко. Может оттолкнуть вас, даже не осознавая.

— Я не боюсь, что меня оттолкнут, — ответила я. — Я боюсь, что он умрёт, если я не буду рядом.

Льюис посмотрел на меня долгим, странным взглядом. Потом кивнул.

— Тогда идите. А я пока подумаю, как поймать нашего крысёныша.

Я вышла в коридор и направилась к покоям герцога. За спиной слышался тихий смех Льюиса — он снова наливал себе кофе, и, кажется, находил в этом занятии какое-то особое удовольствие.

В покоях было тихо. Лоренц лежал неподвижно, но дыхание его стало ровнее, спокойнее. Я села на стул, снова смочила тряпицу и приложила к его лбу.

Он вздохнул во сне — и на миг мне показалось, что он улыбнулся. Но, наверное, просто показалось.

— Спи, — шепнула я. — Всё будет хорошо.

И сама не знала, кого больше уговаривала — его или себя.

Глава 32 Герцог приходит в себя

Я задремала в кресле, когда услышала звук.

Сначала не поняла, что это — какой-то хрип, движение. Открыла глаза и увидела, что герцог пытается сесть. Лицо его было перекошено от боли, он опирался на здоровую руку, пытаясь приподняться, и глухо рычал сквозь зубы.

— Вы с ума сошли? — Я вскочила и метнулась к кровати, едва не уронив блокнот. — Вам нельзя вставать!

Он посмотрел на меня таким взглядом, что впору было отшатнуться. Даже сейчас, бледный, измученный, с перевязанным плечом и тёмными кругами под глазами, он умудрялся выглядеть устрашающе.

— Ты почему здесь? — рявкнул он, но голос сорвался на хрип, и вместо рыка получилось жалкое подобие. Он дёрнулся, пытаясь сесть выше, и зашипел от боли — рука не слушалась, рёбра отозвались острой вспышкой. Он рухнул обратно на подушки, стиснув зубы так, что желваки заходили на скулах.

Я перевела дух и села обратно на стул. Взяла блокнот, который уронила, положила на колени.

— Я здесь потому, что лекарь велел за вами следить. Чтобы вы не вставали, не пили и не делали глупостей.

— Матиас? — Он скривился. — Старый дурак. И ты туда же.

— Я не туда же. — Я говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза. Это было непросто — даже сейчас, лёжа, он смотрел так, будто мог испепелить взглядом. Но я уже научилась не отводить глаза. — Я здесь, потому что кто-то должен за вами ухаживать. Льюис ушёл ловить шпиона, служанки боятся вас как огня, а Матиас сказал, что ночью может подняться жар. Так что придётся терпеть меня.

Он молчал. Смотрел на меня с таким выражением, будто я была новой разновидностью насекомого, которое он никак не мог классифицировать. Потом отвернулся к стене.

— Уходи, — бросил он через плечо.

— Нет.

— Я сказал, уходи.

— А я сказала, нет. — Я взяла со столика кружку с бульоном — Марфа принесла его час назад и велела накормить герцога любой ценой. — Вам нужно поесть.

— Не буду.

— Будете.

Он резко повернулся и посмотрел на меня с такой яростью, что на миг мне стало по-настоящему страшно. Но я уже видела эту ярость раньше — в первый вечер, у камина. Тогда я отступила. Сейчас — нет.

— Ты что, не понимаешь по-человечески? — прошипел он. — Я не желаю, чтобы ты здесь сидела. Не желаю, чтобы ты меня кормила. Я вообще не желаю тебя видеть. Убирайся.

— Я понимаю. — Я поставила кружку обратно на столик и сложила руки на коленях. — Но, если я уйду, вы попытаетесь встать, упадёте, разойдутся швы, начнётся заражение, и к утру мы будем вас хоронить. Льюису это вряд ли понравится. И вашему замку, который сейчас готовится к осаде, — тоже.

Он замер. В глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, что я осмелилась говорить с ним так. Или злость, что я права.

— К осаде? — переспросил он тихо.

— Штауфен собирает войско у границы. Ваши разведчики видели. А в Штейнбахе объявился ваш бывший солдат, который теперь работает на Гризельду. Так что да, готовимся.

Он закрыл глаза и долго молчал. Дышал тяжело, но ровно. Я не мешала — просто сидела и ждала.

Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня уже без ярости. Только усталость и боль.

— Дай сюда, — буркнул он, кивая на кружку.

Я протянула. Он попытался взять её здоровой рукой, но пальцы дрожали, и бульон расплескался на одеяло. Он выругался сквозь зубы и отбросил кружку обратно на столик так, что едва не опрокинул.

— Чёрт.

Я молча взяла кружку, зачерпнула ложку бульона и поднесла к его губам.

Он посмотрел на ложку, потом на меня. В его взгляде было столько презрения, что хватило бы на целый полк.

— Нет, — сказал он. — Только не это.

— Что именно?

— Ты не будешь кормить меня с ложки, как младенца.

— Буду. — Я не убрала руку. — Потому что иначе вы не поедите, а бульон остывает. Откройте рот.

— Я лучше умру.

— Это вариант, — согласилась я. — Но Льюис расстроится.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я почти физически чувствовала этот взгляд. Но я держала ложку и не отводила глаз. Просто ждала.

Минута. Две.

— Позови Льюиса, — сказал он наконец. — Или служанку. Любую. Только не ты.

— Льюис занят. Он ищет предателя. Служанки боятся вас. Остаюсь только я.

— Ты специально это делаешь? — Он прищурился. — Решила меня доконать?

— Я решила вас накормить. — Я чуть наклонила ложку, показывая, что бульон вот-вот начнёт капать на одеяло. — Решайтесь, ваша светлость. Бульон остывает, а я терпеливая.