— Гризельда уже могла доложить, — сказала я.

Это был не вопрос. Констатация.

— Могла. — Томас кивнул, и кивок этот был тяжёлым, как удар молота. — И скорее всего, доложила. У неё там родня, связи. Герцог Райнер фон Штауфен, — он произнёс это имя с плохо скрываемой неприязнью, — умеет слушать тех, кто приходит с полезными сведениями. А она теперь придёт не с пустыми руками.

Я вспомнила её взгляд — тот самый, на пороге конторки, когда она сказала: «Вы отняли у меня дом. А я открою для вас дверь в бездну». Тогда мне показалось, что это просто слова уязвлённой гордости, театральный жест уходящей актрисы. Теперь я понимала: она не играла.

— Его светлость обещал вернуться вечером седьмого дня, — сказал Томас, и голос его дрогнул — впервые на моей памяти. — Сейчас утро восьмого. Он никогда не задерживался дольше означенного срока. Ни разу за десять лет.

В голосе его не было паники. Только холодная, профессиональная констатация факта — но от этой констатации по моей спине пробежали мурашки, острые, как ледяные иглы. Десять лет. Триста шестьдесят пять дней в году, умноженные на десять. И ни одного опоздания.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Работаем, герцогиня. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли сомнения. — Как и вы все эти дни. Укрепляем изнутри. И ждём. Пока что — это всё, что мы можем.

— А если он не вернётся?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни этих стен. Я видела, как Томас медлит с ответом — не потому, что не знает, а потому, что не хочет произносить это вслух. Слова, сказанные вслух, обретают силу. Становятся реальностью.

— Тогда, — сказал он медленно, — вопрос будет не в том, придёт ли война. А в том, успеем ли мы подготовиться.

Он встал, подошёл к карте, провёл пальцем по линии границы.

— Штауфен ближе к перевалам, чем мы. Если его светлость… задержится, они узнают об этом раньше. У них там свои люди, свои глаза и уши. Они увидят, что Волькенфельс остался без хозяина. И тогда…

Он не договорил. Но карта говорила сама за себя. Тонкая линия границы, почти незаметная на выцветшем пергаменте, вдруг показалась мне такой же хрупкой, как пенка на остывающем кофе.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

— Не знаю. — Он вернулся к столу, сел, устало потёр лицо ладонями. — Неделя. Две. Может быть, месяц. Всё зависит от того, что случилось с его светлостью и как быстро весть об этом долетит до Штауфена.

— Тогда мы должны быть готовы раньше.

Он поднял на меня глаза. В них не было ответа — только вопрос, который он не решался задать вслух. И вдруг я поняла: он смотрит на меня не как на герцогиню, временную и случайную. Он смотрит на меня как на человека, которому придётся принимать решения. Может быть, уже сегодня. Может быть, прямо сейчас.

— Я поговорю с Йозефом и Генрихом, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, будто я докладывала план на очередном совещании в той, другой жизни. — Нужно оценить состояние ворот, подъёмных решёток, запасов смолы. Не ремонт — а диагностику. И с магистрами… с теми, кто отвечает за светильники и воду. Если магия слабеет, мы должны знать, насколько.

Томас кивнул. Медленно, обдумывая каждое моё слово.

— Я распоряжусь, чтобы к вечеру подготовили полный список.

— И ещё. — Я помолчала, собираясь с духом. — Если герцог не вернётся… кто будет командовать гарнизоном? Кто принимает решения в его отсутствие?

Томас посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Формально — я, как управляющий. По военным вопросам — капитан Бардо, его дальний родственник. Он сейчас в дозоре, вернётся через два дня. Но…

— Но?

— Но капитан — солдат, а не стратег. Он умеет защищать стены, но не умеет считать ресурсы и договариваться с поставщиками. В долгой осаде это убьёт нас быстрее, чем вражеские стрелы.

Я кивнула. Картина складывалась. Томас — мозг, капитан — меч. А между ними — пустота, которую раньше заполнял герцог.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда у нас есть два дня до его возвращения. За это время мы должны подготовить план. На случай, если его светлость… задержится. И на случай, если Штауфен решит, что сейчас самое время проверить наши стены на прочность.

Томас молчал. Потом, помедлив, взял кружку с остывшим кофе, отпил глоток — уже не морщась, спокойно, будто пил его всю жизнь.

— Знаете, герцогиня, — сказал он тихо, — я не верил в вас в первый день. Думал, вы будете обузой. Ещё одна проблема, которую придётся решать.

Я молчала, давая ему договорить.

— А теперь… — Он посмотрел на почти пустую кружку, на тарелку, где остался всего один сырник. — Теперь я думаю, что его светлость, сам того не зная, сделал лучший выбор за последние десять лет.

— Это вы ему скажите, — ответила я. — Когда он вернётся.

— Скажу, — кивнул он. — Обязательно.

Я встала, одёрнула платье, поправила узел на затылке.

— Спасибо за прямоту, господин Мартин.

— Герцогиня, — остановил он меня, когда я уже была у двери. — Спасибо за… это. — Он кивнул на пустую кружку. — Оно и правда помогает.

Я вышла в коридор.

Замок гудел привычной утренней жизнью: где-то стучали молотки, перекликались слуги, скрипели тележки с дровами. Но теперь мне слышались в этом гуле новые ноты, которых я не замечала раньше. Не только работа — ожидание. Не только порядок — тревога, въевшаяся в камни глубже, чем вековая сырость.

Я шла по коридорам, и мои шаги отдавались под сводами ровным, спокойным ритмом. В кармане платья лежал блокнот, в голове роились списки, цифры, имена. Йозеф, Генрих, капитан Бардо, поставщики соли, запасы муки, состояние ворот, магические светильники, смола, стрелы, люди, которые умеют держать оружие и люди, которые умеют держать ложку.

Работаем, — сказал Томас. — Укрепляем изнутри.

Я подошла к окну в своей спальне, отодвинула тяжёлую штору, которую Лиза повесила только вчера. Дорога в долину по-прежнему была пуста. Солнце поднялось выше, тени стали короче, и Волькенфельс в его лучах казался не грозной, неприступной цитаделью, а просто старым, усталым домом, который ждёт хозяина.

Я смотрела на пустую дорогу и чувствовала, как внутри меня — там, где ещё час назад плескалась кофеиновая эйфория, — устанавливается странная, почти пугающая тишина. Не опустошение. Нет. Скорее — готовность. Та самая холодная, ясная готовность, которая приходила ко мне раньше перед самыми сложными переговорами, перед защитой годовых отчётов, перед решениями, от которых зависела судьба проектов и людей.

Только теперь ставки были выше. Бесконечно выше.

Я села к столу, открыла блокнот. На чистой странице, где ещё не было ни цифр, ни пометок, вывела:

«План на случай неопределённости».

И ниже, первым пунктом:

«1. Диагностика: состояние ворот, подъёмных механизмов, запасов смолы. Не ремонт — оценка готовности. Йозеф, Генрих — до завтрашнего вечера».

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные, аккуратные буквы. Я писала и чувствовала, как тревога, которая последние восемь дней сидела под рёбрами холодным комком, медленно тает, растворяется в этих чётких, выверенных строчках. Страх не исчезал — он трансформировался. Превращался из парализующего ужаса перед неизвестностью в рабочий инструмент, в топливо для решений.

Я не знаю, вернётся ли муж. Я не знаю, придёт ли война. Я не знаю, хватит ли у меня сил, знаний, времени.

Но я знаю одно: я больше не пленница в каменном мешке. Я больше не девочка, которую продали за деньги и бросили в чужом замке.

Я — хозяйка. Хозяйка Волькенфельса. Хозяйка своего времени, своих решений, своей жизни. И я не собираюсь сидеть и ждать, пока кто-то другой решит мою судьбу.

Я дописала второй пункт, третий, четвёртый. Список рос, ветвился, обрастал деталями и сроками. В голове уже выстраивалась система — хрупкая, зыбкая, но всё же система, за которую можно было ухватиться.

За окном медленно плыли облака. Дорога по-прежнему была пуста.

Я завернулась в шаль — ту самую, от Марфы. Она пахла дымом, кухней и едва уловимым, уже привычным, горьковатым ароматом кофе. Прижала край шали к лицу, закрыла глаза и позволила себе минуту слабости.