Горечь — знакомая, честная, беспощадная — ударила по языку, по нёбу, по горлу. Она была такой острой, такой живой, что на глаза навернулись слёзы. Но вслед за горечью пришла глубина. Плотная, маслянистая, с лёгкой кислинкой и отголосками ореха. Она текла не только в горло, но куда-то глубже, в те самые уголки души, что выстыли за эти восемь дней, выстудились ледяной водой, выветрились пустыми дорогами.

Это ловушка, — подумала я отчётливо, ясно, почти спокойно. — Каждый глоток будет возвращать в прошлое. Делать настоящее ещё более чужим. Но отказаться — значит признать, что прошлого больше нет. А я ещё не готова.

Я открыла глаза и протянула вторую кружку Марфе.

— Попробуй.

Она взяла кружку обеими руками — осторожно, будто это была не глина, а тончайший фарфор. Понюхала, поморщилась. Сделала маленький, пробный глоток. Её лицо сморщилось, как от лимона, но она не отставила кружку. Сделала ещё глоток. Ещё.

— Горький-то какой… — выдохнула она. — Аж скулы сводит. А после — будто маслом по сковородке: гладко идёт. И в голове… проясняется, что ли.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Потом добавила тихо, почти благоговейно:

— У меня бабка, царствие ей небесное, такую настойку на семи травах делала — от всех болезней разом. Я маленькая была, она меня ею поила, когда лихорадка привязывалась. Горькая была, сил нет, а помогало. Но это… — Она снова поднесла кружку к губам. — Это другое. Это будто не лечишься, а просыпаешься.

— Кофе, — сказала я. — Это называется кофе.

— Ко-фе, — повторила Марфа, пробуя слово на вкус. — Кофе…

В дверях бесшумно возник Бертран.

Я не слышала его шагов — только ощутила лёгкое движение воздуха, тень, упавшую на стол. Он стоял на пороге, прямой, как шпага, и свет из высокого кухонного окна падал на его лицо, деля его пополам: одна половина — гладкая, бесстрастная маска, другая — мелкая сеть морщин, которые он обычно прятал в тени.

— Герцогиня Эмили. Госпожа Марфа.

Он помолчал, принюхиваясь. Ноздри его чуть дрогнули — единственное движение на каменном лице.

— Я почуял незнакомый запах. — Пауза. — Всё в порядке?

— В полном, господин Фосс. — Мой голос прозвучал легко — слишком легко для разговора с ним. Кофеин. Ностальгия. Дурацкое, детское желание поделиться открытием. — Мы тут… экспериментируем. Открыли новый напиток. Присоединяйтесь.

Он поднял бровь. Одна — та самая, что обычно скрывалась в тени.

— Герцогиня, у меня пересчет бельевых кладовых, и я полагал…

— Одну минуту, — сказала я мягко, но он остановился. — Всего одну минуту. Попробуйте. Это… помогает думать. Особенно с утра.

Марфа уже наливала третью кружку. Бертран взял её с тем же выражением, с каким принимал доклады о разбитой посуде или пропавших свечах — вежливым, отстранённым, чуть усталым. Понюхал. Сделал глоток.

Его челюсть напряглась. Он поставил кружку на стол — слишком ровно, слишком аккуратно.

— Крепко, — произнёс он. И замолчал.

Я ждала. Марфа ждала. Даже огонь в очаге, казалось, притих.

— Добавьте сливок и мед, — сказала я.

Он скептически посмотрел на кувшинчик, который Марфа предусмотрительно выставила на стол. Потом, с видимой неохотой, плеснул немного в кружку и положил ложку меда. Белые струйки растворились в чёрной глубине, закрутились мраморными разводами. Он помешал ложечкой — медленно, задумчиво — и снова поднёс кружку к губам.

Молчал долго. Дольше, чем я ожидала.

— Горечь ушла, — сказал он наконец. — Мёд не перебивает, а… собирает вкус. — Он помолчал, подбирая слова. — Как хорошая смазка в часовом механизме. Без неё колёса скрипят и цепляются друг за друга. С ней — работают плавно.

Он отпил ещё. И добавил, уже тише:

— Утром, перед разбором жалоб — в самый раз.

— Можно назвать его капучино, — не удержалась я.

— Капу… что?

— Это название. — Я отвела взгляд, уставилась на мутные разводы на своей кружке. — Из моего родного города.

Бертран не стал уточнять. Он смотрел в кружку, и на его лице, обычно бесстрастном, блуждало что-то похожее на задумчивость. Или, может быть, на воспоминание. Я вдруг остро осознала, что ничего не знаю о нём — откуда он, сколько лет служит в замке, помнит ли прежнего герцога, есть ли у него семья. Он был просто функцией, идеально отлаженным механизмом — и вдруг оказался человеком, который ищет слова, чтобы описать вкус.

Марфа, воспользовавшись паузой, вытащила из глубины шкафа заветную палочку корицы. Она бережно, почти с нежностью, потёрла её о тёрку, и над её кружкой взвилось тонкое, пряное облачко.

— Герцогиня, а если щепотку? Для аромата?

— Идеально, Марфа. Именно так и делают.

Она просияла. Осторожно, кончиком ножа, добавила корицу в свой кофе, размешала, пригубила. И улыбнулась — по-настоящему, впервые за всё утро.

Сырники

Пока Марфа экспериментировала с пряностями, я смотрела на остатки зерен в мешочке, на остывающую турку, на кружку в руках Бертрана — и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не кофеин. Не эйфория. А другое, более глубокое, более древнее чувство.

Голод.

Не по еде. По дому.

Я вдруг отчётливо, до физической боли, захотела съесть что-то, что готовила не Марфа, не повара Волькенфельса, не чужие руки в чужом мире. Я захотела приготовить сама. Вспомнить. Вернуть.

— Марфа, — сказала я, и голос мой прозвучал непривычно — не просительно, не командующе, а как-то… по-человечески. — Я хочу приготовить кое-что ещё. Из своих краёв.

Она насторожилась, но без страха. Скорее с любопытством.

— Сырники. Ты позволишь мне занять плиту?

На её лице отразилась знакомая борьба: уважение к титулу и священный ужас хозяйки, видящей, как кто-то посторонний вторгается в её святая святых. Я видела, как она колеблется, как взвешивает — позволить или отказать. Но кофе, ещё горячий, стоял на столе. Бертран, всё ещё державший кружку, не высказывал неодобрения. И она сдалась.

— Конечно, герцогиня… Только аккуратнее с жиром, он сильно брызгает. И сковороду берите вон ту, чугунную, она у меня самая лучшая.

Я кивнула и принялась собирать продукты.

Творог — свежий, зернистый, чуть влажный. Яйцо — одно, другое, третье, я прикидывала пропорции на глаз. Мука — горсть, ещё полгорсти. Щепотка соли. И вместо сахара — мёд, жидкий, янтарный, пахнущий разнотравьем.

Марфа стояла рядом, не вмешиваясь, но взгляд её был острым, профессиональным. Она следила за каждым моим движением, впитывала пропорции, запоминала последовательность. Я знала: через неделю она будет готовить эти сырники лучше меня.

Руки двигались сами.

Я растирала творог с яйцом, чувствуя, как под пальцами рассыпаются влажные, прохладные крупинки. Добавляла муку, соль, мёд. Месила тесто — недолго, только чтобы соединить, не забить. Вспоминала другую кухню, другую жизнь, другие, давно не важные поводы для уюта: воскресное утро, дождь за окном, сковорода, на которой шипят сырники, и кофе — обязательно кофе, сваренный в турке, с пенкой.

— Вот так, — сказала я, формуя небольшие, аккуратные лепёшки. — Не слишком тонкие, не слишком толстые. Чтобы пропеклись, но не подгорели.

Марфа кивнула, подавая мне сковороду.

Жир зашипел, едва я выложила первый сырник. Брызги разлетелись в стороны, и я отшатнулась, но Марфа уже была тут как тут — прикрыла рукой, накрыла крышкой, убавила огонь.

— Аккуратнее, герцогиня, — проворчала она, но в голосе её слышалась не укоризна, а тепло. — Я же говорила.

— Знаю. — Я улыбнулась, не оборачиваясь. — Просто отвыкла.

Сырники жарились. Запах — молочный, маслянистый, по-домашнему уютный — смешивался с горьковатым шлейфом кофе, и в этой смеси было что-то до слёз родное, почти невозможное здесь, в каменном мешке на краю света.

Я перевернула сырники. Румяная корочка, золотистая, хрустящая. Ещё минута — и можно снимать.

Выложила их на тарелку — стопкой, одна на другую, как делала когда-то. Сбрызнула остатками мёда. Поставила на стол.