Я ела медленно, стараясь растянуть удовольствие. Тепло разливалось по телу — от пальцев, сжимавших кружку, от глотков обжигающего отвара, от сытной, маслянистой каши, от самого сознания: вот он, завтрак. Нормальный, человеческий, горячий завтрак в чистом, светлом зале.

Рядом, за другим концом стола, бесшумно стояли служанки. Илза с помощницами — те самые девушки, что вчера до поздней ночи драили эту столовую, выскребали грязь из каждого угла, натирали пол и перила, выбивали пыль из гобеленов. Они перешёптывались, наклоняясь друг к другу, и в их приглушённых голосах слышался не страх, не привычная, вымученная покорность, а усталое, но довольное оживление людей, которые сделали тяжёлую, нужную работу и теперь видят её плоды.

Я поймала взгляд Илзы и кивнула ей — коротко, но, надеюсь, благодарно. Она вспыхнула, опустила глаза, но губы её дрогнули в сдержанной, робкой улыбке.

Всё изменилось, — подумала я, размешивая мёд в отваре. Замок стал чище, теплее, светлее. Люди перестали прятать глаза. У меня есть ванна с тёплой водой, светильник, который горит, и союзники, которые не боятся мне улыбаться.

У меня есть план реформ. Есть мыло, которое пахнет лавандой. Есть журавль, который облегчает труд. Есть уважение Томаса и осторожное доверие Бертрана.

Я поднесла кружку к губам, сделала глоток.

За окном, над зубчатой стеной, медленно поднималось солнце. Серое утро наливалось светом, тени становились короче, чётче, и древние камни Волькенфельса, чистые, вымытые, начинали светиться изнутри тёплым, золотистым теплом.

Дорога в долину была пуста.

Так почему же внутри так тревожно?

Я доела кашу — до последней ложки, до самого донышка, где оставалось чуть-чуть сладковатого, маслянистого молока. Допила отвар — мятный, успокаивающий, но не способный успокоить ту холодную, сосущую пустоту, что разрасталась где-то под рёбрами.

Встала, одёрнула платье, поправила узел на затылке. Кивнула Марфе, которая всё ещё сидела, замерев. Кивнула Илзе, которая тут же выпрямилась, готовая к новым поручениям.

— Хорошо сегодня, — сказала я. — Очень чисто. Очень светло. Спасибо вам.

Они переглянулись. Марфа — с растерянной, но искренней улыбкой. Илза — с гордостью, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной серьёзностью. На их лицах, обычно замкнутых, настороженных, расцвели робкие, непривычные улыбки — и от этого зрелища у меня вдруг защипало в носу.

Я отвернулась быстро, чтобы не выдать слабости, и вышла в коридор.

Замок жил своей утренней жизнью.

Где-то в левом крыле стучали молотки — Йозеф с подмастерьями чинили рассохшиеся двери в восточной башне. Из кухни доносились приглушённые голоса, звон посуды, запах свежего хлеба. Во дворе перекликались слуги — кто-то нёс воду, кто-то тащил мешок с овсом, кто-то, насвистывая, катил пустую тележку к воротам.

У меня не было срочных дел.

Я остановилась у высокого, узкого окна, выходящего во внутренний двор, и попыталась мысленно составить список того, что сделано. Отчёты Томаса изучены, замечания внесены, план на следующую неделю утверждён. Генеральная уборка закончена — остались только мелкие, косметические доделки. Журавль у колодца работает исправно, служанки уже привыкли к нему и перестали охать каждый раз, видя, как полное ведро взлетает вверх одним лёгким движением. Мыло варится — вчера Зельда с Лорой заложили новую партию, теперь она зреет в формах, пропитывая старый конюшенный флигель лавандовым ароматом.

Всё сделано. Можно вернуться в покои. Читать. Отдыхать. Ждать.

Ждать.

Слово кольнуло острее, чем я ожидала. Острее и глубже — не в грудь, а куда-то под ложечку, в тот самый узел, что скрутился там девять дней назад, когда карета Томаса въехала в этот двор, а герцог даже не вышел встречать.

Я представила, как сижу у окна в своих покоях. Смотрю на пустую дорогу, вьющуюся по долине, на лес, на дальние, синеющие в тумане перевалы. Считаю минуты. Часы. Представляю, как он въезжает в ворота — верхом, в тёмном плаще, с усталым, непроницаемым лицом. Спешивается. Передаёт поводья конюху. Проходит мимо, даже не взглянув на мои окна.

Не мешать. Он ясно сказал это в первый же вечер. Не мешать. Быть тихой, незаметной тенью. Интерьерной деталью с титулом.

Я выполнила это условие? Нет. Я влезла в его хозяйство, перетрясла кладовые, уволила экономку, организовала уборку, варила мыло, строила журавли, занимала его управляющего отчётами и чертежами. Я сделала всё, чтобы не быть тихой. Всё, чтобы он не смог меня не заметить.

И что я получу в награду? Гнев? Раздражение? Или то самое ледяное, убийственное равнодушие, с которым он смотрел на меня сквозь пламя камина?

Нет. Этого я не выдержу.

Я резко оттолкнулась от подоконника, будто сама мысль о пустом ожидании обжигала пальцы.

— Конюшни, — сказала я вслух, и мой собственный голос, неожиданно твёрдый, разнёсся под сводами пустого коридора. — Мне нужно проверить конюшни.

Мимо проходившая служанка с охапкой свежего белья удивлённо вскинула брови, но я уже не смотрела на неё. Я почти бежала к выходу, на ходу проверяя, на месте ли блокнот в кармане, не выпал ли карандаш.

Движение. Только движение. Только дело. Иначе я сойду с ума в этой вымытой, чистой, пустой тишине.

За спиной, в Большой столовой, Марфа, наверное, всё ещё улыбалась, глядя вслед странной герцогине, которая не умеет просто сидеть и ждать. А я уже толкала тяжёлую дубовую дверь, впуская в замок холодный, колючий воздух предгорья, пахнущий конюшней, лесом и свободой.

— Конюшни, — повторила я тише, почти шёпотом, и шагнула за порог.

Зерна для скотины

Конюшни встретили меня привычной симфонией запахов.

Я остановилась на пороге, прикрыв глаза, позволяя этим запахам обступить меня со всех сторон, вытеснить из головы пустоту. Тёплое, чуть сладковатое сено — его привезли позавчера, и оно ещё не успело выдохнуться, настояться конюшенным духом. Лошадиный пот — резкий, живой, животный. Дёготь, которым смазывают сбрую, — густой, въедливый, пахнущий мастерской и мужскими руками. Старая, вытертая кожа, впитавшая в себя годы службы.

Я дышала глубоко, размеренно, заставляя лёгкие наполняться не тревогой, а этим простым, грубым, настоящим воздухом. Заставляя себя видеть не пустую дорогу за воротами, не серую ленту тракта, убегающую к перевалам, а стойла — чистые, выскобленные, с новыми охапками соломы. Сбрую — развешанную по крючьям в идеальном порядке, от мала до велика. Мешки с кормом — аккуратно сложенные штабелями у стены, перевязанные бечевой, с пометками углём на боку.

Порядок, — подумала я. Настоящий, живой порядок, который создаётся ежедневным трудом, а не страхом перед наказанием. Здесь Гризельда не хозяйничала. Здесь всем заправлял старый конюх, которого звали…

— Мастер Курт, — сказала я вслух, вспоминая имя, которое называл Бертран при первом обходе. — Доброе утро.

Старик, сидевший на корточках у дальнего стойла, медленно выпрямился. Колени его хрустнули, спина разогнулась с видимым усилием, но глаза — светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба — смотрели остро, цепко, без подобострастия.

— Ваша светлость, — он коротко кивнул, не делая попытки поклониться. — Рано вы сегодня. Или поздно?

Я не сразу поняла, что это шутка. Слишком непривычно звучал шутливый тон в разговоре со мной. Но уголки его губ дрогнули, и я позволила себе улыбнуться в ответ.

— Рано, мастер Курт. И, кажется, вовремя.

— Ну, вовремя не вовремя, а кобыла наша третьего дня жеребёнка принесла. Гнедого, в мать. Ежели поглядеть желаете — милости прошу.

Я покачала головой:

— В следующий раз обязательно. Сегодня я просто… осматриваюсь.

— Осматривайтесь, — легко согласился он. — Тут всё в порядке, ваша светлость. За этим я слежу.

Он не сказал «за этим я слежу уже сорок лет», но это читалось в его осанке, в спокойной уверенности, с которой он отошёл к стойлу и принялся поправлять сбрую. Я не сомневалась: здесь действительно всё в порядке. И без меня.