Я провела пальцами по краю подоконника. Дерево было сухим, гладким — никакой сырости, никакой чёрной плесени в углах. Вчера Илза с помощницами драили эту раму песком и мыльным раствором, пока она не засияла бледным, чистым деревом.

Всё меняется, — подумала я. Медленно. С трудом. Но меняется.

Я прошла в смежную ванную комнату.

Медная, мерцающая ванна на львиных лапах — когтистых, мощных, будто готовых вцепиться в каменный пол. Драконьи головы кранов, изогнувшие шеи над пустотой, застывшие в вечном ожидании прикосновения. И светильник в стене — матовый стеклянный шар, внутри которого мерцала яркая, ровная искра.

Я повернула голову дракона.

Из пасти, с глухим, урчащим вздохом, будто зверь просыпался после долгой спячки, хлынула вода. Сначала ржавая, тонкая, коричневатая — застоявшаяся в старых трубах, веками не знавших хозяйского глаза. Но через несколько секунд — чистая, прозрачная, искрящаяся в скупом утреннем свете.

Я подставила ладонь.

Тёплая.

Не горячая, нет — магия работала на пределе возможностей, вытягивая остатки сил из древней системы. Но тёплая. По-человечески, по-домашнему тёплая. Такая, что не хочется отдёргивать руку, а хочется держать и держать, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, поднимается выше, согревает запястье.

Я закрыла кран. Открыла снова. Просто чтобы убедиться, что это не сон, не игра уставшего воображения, не мираж в каменной пустыне.

Вода потекла снова. Тёплая. Настоящая.

Восемь дней назад, — подумала я, глядя на ровную струю, — восемь дней назад я мылась в тазу ледяной водой с мылом, от которого воняло тухлым салом. Я сидела, скрючившись, в этой ледяной луже, дрожала от холода и унижения, и думала, что хуже уже не будет.

Восемь дней — и у меня есть ванна. Тёплая вода. Свет по ночам.

Что дальше?

Я не стала задерживаться — умылась быстро, по-деловому, без кокетства и неги. Наслаждалась не процессом, а самой возможностью: вот кран, вот вода, вот чистое полотенце, поданное Лизой ещё с вечера. Всё просто. Всё так, как должно быть у человека, а не у пленника в каменном мешке.

Завернулась в чистое, грубоватое, но сухое полотенце — оно пахло не сыростью, а сушёными травами, которыми Илза перекладывала бельё в новых, чистых шкафах. Надела зелёное платье — уже привычное, уже моё, с глубокими карманами, куда помещались блокнот и карандаш, и свободными плечами, не стянутыми тугим корсетом. Волосы стянула в тугой, аккуратный узел — чтобы не лезли в глаза, не путались в застёжках, не напоминали о длинных, рассыпанных по подушке прядях Эмили Ланген, которые я всё ещё не привыкла считать своими.

В дверь постучали. Не робко даже — почтительно, с паузой, давая мне время ответить.

— Ваша светлость? — Лиза. Голос её за эти дни стал твёрже, спокойнее. — Завтрак подан в Большой столовой. Господин Фосс просил передать, что вас ждут.

Я замерла у зеркала, не доведя руку до узла.

Большая столовая.

Завтрак всегда подавали в малой трапезной — низком, сводчатом зале с вечными сквозняками и холодным камнем, где даже огонь в камине горел как-то неохотно, будто через силу. Большая столовая была парадным залом. Там герцог принимал послов и проводил военные советы. Там, по слухам, не топили уже лет пять, с тех пор как последний раз приезжали столичные гости.

— Вы не ошиблись, Лиза? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Именно Большая столовая?

— Никак нет, ваша светлость. Господин Фосс велел накрывать там. С сегодняшнего дня.

Я помолчала секунду. Потом кивнула своему отражению — бледному, серьёзному, с тёмными кругами под глазами, но уже не испуганному, не затравленному.

— Хорошо, Лиза. Иду.

Я спускалась по главной лестнице и на каждом шагу замечала перемены.

Каменные ступени, десятилетиями хранившие въевшуюся грязь, теперь сияли матовой, чистой белизной. Я помнила, как в первый день ступала по ним с опаской, боясь поскользнуться на тёмном, жирном налёте, помнила, как цеплялась за перила, чтобы не упасть. Теперь камень дышал — серый, с едва заметными голубоватыми прожилками, чистый и строгий.

Медные перила, которые я видела тускло-зелёными от вековой окиси, были начищены до солнечного, тёплого блеска. В них, как в мутном зеркале, отражались стрельчатые окна и моя собственная фигура — тёмно-зелёное пятно, движущееся вниз, в светлеющий утренний полумрак.

В нишах, где прежде громоздились тени, теперь угадывались очертания старинных ваз. Тяжёлых, каменных, с тонким, почти невидимым узором по краю. Их тоже вымыли — я заметила влажные разводы на гладких боках — и поставили на место, будто ждали гостей, которые наконец-то придут и оценят эту строгую, суровую красоту.

Воздух стал другим.

Это я поняла не сразу — только остановившись на середине лестницы, прикрыв глаза и просто дыша. Исчезла вековая пыль, тяжело оседавшая на лёгких, въедавшаяся в горло сухим, горьковатым привкусом забвения. Исчез запах сырости, прелой шерсти, застоявшейся, ничем не проветриваемой старости. Исчез тот особый, тоскливый дух нежилого дома, который я ощутила в первый же вечер и который, казалось, пропитал каждый камень, каждую деревянную балку.

Теперь пахло воском — свежим, медовым, которым Илза с помощницами натирала деревянные панели. Пахло лавандой — сухие веточки, разложенные по углам, въевшийся в тряпки аромат вчерашней уборки. И пахло чем-то ещё, неуловимым, едва уловимым — чистотой, свободой, жизнью.

Я открыла глаза и пошла дальше.

На пороге Большой столовой остановилась.

Огромный зал, где при первом моём появлении царил тяжёлый, давящий полумрак, теперь был залит светом. Высокие стрельчатые окна — я и не знала, что их так много, что они занимают почти всю восточную стену — освобождённые от многолетней грязи, пропускали утро полновесными, густыми потоками. Свет лился не робко, не скупо, а щедро, радостно, заливая каменный пол, взбираясь на стены, играя в гранях старых витражей.

Витражей, которых я раньше даже не замечала.

Они вспыхнули — тёмно-синие, густо-красные, золотые — и в их глубине, как в драгоценных камнях, зажглись крошечные солнца. Герб Адельбергов — хищная птица, расправившая крылья на фоне закатного неба — проступил из тьмы веков, заиграл красками, будто только вчера вышел из рук мастера.

Каменный пол, выскобленный до матового, ровного блеска, отражал небо. Серое, утреннее, ещё сонное — но настоящее, живое небо, а не его бледную, выцветшую тень.

Гобелены на стенах — те немногие, что не рассыпались от времени — были выбиты и проветрены. Я помнила, как вчера Илза, стоя на шаткой лестнице, осторожно смахивала с них пыль влажной тряпкой, а Марфа снизу командовала: «Левее, левее бери, там пятно!». Краски проступили ярче, чётче — и теперь на выцветших полотнах можно было разглядеть сцены охоты, рыцарские турниры, фигуры женщин в длинных, ниспадающих платьях.

За длинным дубовым столом, рассчитанным на сотню человек, сидела только Марфа.

Перед ней дымилась миска, и при виде меня она вскочила так резко, что едва не опрокинула кружку. Лицо её, обычно сосредоточенно-озабоченное, сейчас выражало смесь гордости и лёгкой растерянности — как у хозяйки, которая впервые принимает гостей в новой, ещё не обжитой горнице.

— Герцогиня! Простите, не расслышала шагов… Я сейчас, мигом, всё подам…

— Сиди, Марфа. — Я опустилась на лавку напротив, чувствуя, как гладкое, тёплое дерево принимает мою тяжесть. — Я сама возьму.

Еда стояла тут же, на отдельном столике у стены. Не в простых глиняных мисках, а в тяжёлой, тёмно-зелёной посуде, которую я раньше видела только в буфете — парадный сервиз, доставшийся замку от прежних, более благополучных времён.

Горячая овсяная каша с маслом — его не пожалели, янтарный кружок медленно таял в золотистой глубине. Свежий, ещё тёплый хлеб с хрустящей, подрумяненной корочкой — Марфа, видимо, встала затемно, чтобы успеть испечь его к завтраку. Кружка с травяным отваром — от него поднимался лёгкий, мятный пар. И отдельно, в маленьком, пузатом кувшинчике — густые, жирные сливки, какие бывают только у хороших хозяев, не жалеющих корм для коров.