– Нет‑нет‑нет, – я поднял руку. – Не отказываюсь.

Браунштейн с явным облегчением откинулся назад.

Да уж, фронт работы неожиданно расширился. Зато земля эта теперь полностью принадлежит мне.

– Стало быть, вы готовы подписать? – уточнил юрист и протянул мне золотую ручку и свой портфель в качестве подставки.

Хм… твердая сторона. Он там металлическую пластину, что ли, носит?

Беспокоить Структуру или напрягать Руну, чтобы проверить, что там такое лежит в портфеле Браунштейна, я не стал. Пусть у моего юриста остается хоть какая‑то тайна.

Я поставил подпись и краем глаза заметил, как удивилась Мира. Ну еще бы – моя подпись выглядит один в один, как у её кузена.

Хорошо, что подпись прошлого Антона Северского есть на удостоверительной грамоте. А запомнить её и воспроизвести большого труда не составило – так попыток сто, и предельная концентрация энергии в руке и мозгу.

– От души поздравляю, – с улыбкой произнес Браунштейн и протянул мне руку.

– Все благодаря вам, – ответил я.

Юрист забрал свои бумаги и засобирался восвояси. Я вызвался проводить его до машины. Охранники, завидев Браунштейна, сразу же завели двигатели.

– Виктор Валерьевич, – мы с юристом остановились у задней дверцы. – Сколько я вам должен?

Браунштейн удивленно уставился на меня, явно не ожидая такого вопроса. Затем он покачал головой и снисходительно произнес:

– Антон Игоревич, вы мне жизнь спасли. А это не тот долг, который измеряется в рублях.

Он помолчал, и я заметил, что юрист замялся. Это было настолько непохоже на обычного Браунштейна, что я насторожился.

– К тому же… – он снял очки и начал протирать стёкла, что делал всегда, когда подбирал формулировку. – Вы тогда, после суда, упоминали… Насчёт лекарства…

Он с надеждой уставился на меня.

Имеет в виду лекарство, чтобы восстановить его тело после негативных эффектов его же Дара. А заодно и повысить совместимость тела и Дара.

– Сделаю, – сказал я без тени улыбки. – Как только получу нужные ингредиенты.

– Ну и прекрасно! – Браунштейн мгновенно повеселел и водрузил очки обратно на нос. – А за остальное не переживайте. Клиентов, которые хорошо платят, у меня хватает. Клиентов, которые спасли мне жизнь, ровно один. Так что мы в расчёте.

Я покачал головой. Всё‑таки неправильно это. Человек работает, тратит время, рискует репутацией…

Хм… пожалуй, есть кое‑что, что я мог бы вручить Браунштейну.

Я полез во внутренний карман куртки и вытащил долговую расписку Пучкова. Помятую бумажку, из‑за которой, в некотором роде, началась цепочка событий, приведшая к штурму усадьбы Бестужева.

– Передаю вам этот долг, – сказал я, протянув расписку юристу. – Уверен, вы найдёте способ его взыскать.

Глаза Браунштейна загорелись жгучим азартом, стоило ему лишь увидеть первые слова расписки.

– Пучков Геннадий Борисович, – произнёс он, бережно принимая расписку двумя пальцами, словно хрупкий артефакт. – Тысяча рублей основного долга, плюс просрочка… Знаете, Антон Игоревич, у семейства Пучковых в Тутаевском уезде пахотные угодья наследственные. Денег у семьи хватает, просто родственники держат нашего ботаника на коротком поводке и не балуют. Но когда к ним придёт официальное взыскание с набежавшими процентами, думаю, родня предпочтёт заплатить, – он сверкнул глазами и решительно добавил: – Если не смог нормально воспитать отпрыска – будь готов расплачиваться за его долги.

Юрист быстро доставал из портфеля бланк и произнес:

– Давайте оформим передачу, пока я здесь. Цессия долгового обязательства, стандартная процедура.

Через пару минут всё было подписано. Браунштейн спрятал расписку и бланк в портфель и протянул мне руку для прощального пожатия.

– Да, Антон Игоревич! – вдруг выпалил он. – Чуть не забыл. Местных жителей выселять будете? Или оставите?

– Оставлю, конечно, – пожал я плечами. – Зря их ночью бумажками пугали.

– Разумно, – кивнул юрист.‑ Аристократ, который выгоняет потомственных арендаторов – плохо выглядит в глазах высшего света. Но при этом, выглядит он не лучше, если его арендаторы голодают или тем паче страдают от межродовых войн и монстров.

Голос и взгляд Браунштейна были предельно серьезны. Только что он указал мне на те слабые точки, на которые будут пытаться давить мои недоброжелатели.

Я молча кивнул.

Мое выражение лица явно пришлось по душе юристу, потому как он улыбнулся и легко произнес:

– Тогда нужно составить договоры аренды. Я могу скинуть вам шаблон, но заполнять под каждого арендатора придётся отдельно, а их тут, если я правильно понял, не один десяток. Работа кропотливая, может быть вам…

– Не беспокойтесь, – раздался за моей спиной уверенный голос. – Я помогу брату. Юриспруденцию, делопроизводство и канцелярский устав я изучала в достаточном объёме, чтобы справиться с подобными делами.

Мирослава стояла в трёх шагах позади, скрестив руки на груди.

Браунштейн оценивающе посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня и, понизив голос до шёпота, произнёс:

– Повезло вам с кузиной, Антон Игоревич. Серьёзно подумайте насчёт женитьбы.

Браунштейн сел в машину, и чёрные автомобили мягко тронулись по разбитой грунтовке Чёртовой Лапы, оставляя за собой лишь облако пыли.

Жители Чертовой Лапы собрались быстро, стоило лишь дать клич. Благо и кликать особо не пришлось – главные энтузиасты далеко не уходили.

К местным я выходил уже с чётким пониманием того, что в скоро будущем будет их ожидать.

И нас, к слову, тоже.

Гвардейцы сложили друг на друга два ящика с боеприпасами. На них я и встал, чтобы меня было всем видно и слышно.

Галдящий народ тут же притих.

– Значит так, – спокойно начал я, не используя Голос. – Я только что подписал документы. С этого дня Чёртова Лапа принадлежит роду Северских.

– Какому роду?.. – загудели в толпе.

– Северские?

– Это ж ваш род!

– Вся Чертова Лапа⁈

– Вся, – подтвердил я. – И да, вы правильно поняли – теперь это земля моего рода, так что отныне ренту вы платите мне.

Кто‑то ахнул, кто‑то выругался вполголоса. Степаныч инстинктивно сделал шаг назад, будто защищая невидимую корову.

– Только ренту я снижаю, – продолжил я. – Пятнадцать процентов вместо двадцати.

И вот тут гул снова оборвался. Люди уставились на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

– Это… поменьше будет, – осторожно произнёс Михалыч, шевеля губами, словно пересчитывал в уме.

– Поменьше, – подтвердил я. – Но взамен я ожидаю от вас готовности выйти на работу, когда потребуется. Не каждый день и не бесплатно. Но когда моему роду понадобятся руки, я рассчитываю, что вы откликнетесь.

– Какую ещё работу? – насупилась полная женщина с корзиной.

– Строительство, ремонт, хозяйственные дела. Территорию нужно обустраивать, работы на всех хватит. За неё я буду платить отдельно. И выше среднего по рынку.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как где‑то на соседнем дворе кукарекает петух.

– Погодите‑ка, – тощий парень в телогрейке, который ещё утром кричал про выселение, вытаращил глаза. – Вы и ренту снижаете, и за работу ещё платите?

– Да, – кивнул я. – Мои люди в обмен на преданность должны хорошо жить. Голодный работник плохо работает, а недовольный сосед хуже любого врага.

Местные переглядывались. Михалыч смотрел на полную женщину, та на Степаныча, Степаныч на свои калоши. Молодая мать прижимала ребёнка и кусала губу.

– Оно конечно заманчиво, – протянул Михалыч, – но как‑то боязно, ваше благородие. Вы тут без году неделя, стрельба на днях была, машины какие‑то ездят… А ну как завтра ещё хуже станет?

– Хуже, чем было? – я обвёл рукой покосившиеся заборы, разбитую грунтовку, заросшую бурьяном канаву. – Когда вы платили ренту Империи, кто‑нибудь приезжал чинить вам дорогу? Ставить фонари? Чистить колодцы?