— Потому что ты не хочешь справляться с этим снова?

Он сделал шаг ко мне, и мы оказались почти до неприличия близко. Настолько, что я смогла вдохнуть и закончить:

— От мысли, что тогда я могла струсить и остаться здесь.

Марьяночка Лапина, в полном соответствии с фотографией в социальной сети, оказалась стареющей, тощей и очень злобной тёткой.

Игорь Трофимович же в последний момент изменил свои планы, и, явившись на следующее утро в Выставочный центр, я вынуждена была довольствоваться только одной художницей.

И мне, и Богатырёву её хватило за глаза.

Зачем-то нарядившаяся цыганкой Марьяночка закатывала глаза, жеманничала, звенела дешёвыми алюминиевыми браслетами и заламывала за свои произведения такие цены, что даже я, повидавшая немало столичных и не только живописцев, искренне восхитилась.

Услышавший суммы Геннадий Петрович сначала залился краской, потом побледнел, и в какой-то момент мне даже захотелось сочувственно сжать его локоть или подбодрить, похлопав по плечу.

Ему было неловко за саму ситуацию и стыдно за человека, с которым он меня свёл, и в этом я его прекрасно понимала.

Он не мог извиниться за Марьяночку точно так же, как я не могла сказать ей, что её мазня не стоит и десятой доли желаемого, и, по большому счету, ей самой следовало бы приплачивать смельчакам, готовым повесить это себе на стену.

Элементарная этика, ничего кроме.

Помимо представленных мне в первый визит в центр, в фондах хранились ещё две картины Марьяночки, явно подаренные и фактически навязанные ею музею. Когда я попросила показать и их, директор горячо заверил меня, что главного хранителя по досадному совпадению нет на месте, а без неё сделать это будет весьма затруднительно.

Огорченная тем, что прямо сейчас никто ей платить не собирается, Марьяночка удалилась, покачивая костлявыми бёдрами.

Мы с Богатырёвым проводили её одинаково напряжёнными взглядами, в равной степени опасаясь, что она вернётся.

Навстречу Марьяночке шел невысокий крепкий мужчина. Он любезно поздоровался с ней, но художница едва чиркнула в ответ, демонстрируя и ему тоже, насколько она уязвлена.

Мужчина кивнул ей ещё приветливее, но задерживать не стал.

Зацепившись взглядом за нас, он пошёл ещё быстрее, и по мере его приближения я почувствовала, как на губах расцветает широкая и искренняя улыбка.

— Максим Вячеславович?

Он остановился, глядя на меня недоуменно и вместе с тем заинтересованно.

Не узнавал.

Зато я узнала его сразу, — та же стремительная походка и смешинка в глазах. Только седины в чёрных волосах стало больше.

— Виктория Сергеевна, — Богатырёв посмотрел на меня с известной настороженностью. — Вы знакомы?

Я не стала отвечать, потому что лицо Максима Вячеславовича дрогнуло.

— Виктория?

Он всегда произносил моё имя как-то по-особенному, так, что я и правда чувствовала себя всемогущей победительницей.

Услышав эту интонацию, я, не задумываясь, шагнула вперёд, и Захаров обнял меня так же, как обнимал в седьмом классе, когда я заняла восьмое место на Всероссийской олимпиаде по его предмету. Похлопал по спине и погладил так ласково, словно до сих пор мной гордится.

— Значит, теперь Кречетова, — отступив на шаг, Максим Вячеславович окинул меня ещё одним, на этот раз цепким взглядом. — Красавица. Вот, Геннадий Петрович, познакомьтесь ещё раз, — развернувшись к Богатырёву, он указал на меня рукой. — Моя лучшая ученица. Единственный ребёнок, ради которого я готов был учительствовать.

В конце девяностых доктор исторических наук Максим Захаров пришёл в нашу школу преподавать. Уволился он в тот год, когда я перешла в девятый класс, но именно ему я во многом была обязана своими познаниями в его науке и страстью к искусству.

— Надо же. Не знал, что вы отсюда родом, — Геннадий Петрович мне улыбнулся, но улыбка эта вышла насквозь фальшивой.

Если Захаров и правда был рад меня встретить, то его взгляд переменился, стал холодным, оценивающим, испытующим. Всего на секунду, но этого мне хватило, чтобы собраться.

— Я уехала сразу после школы, но Максим Вячеславович остался моим любимым учителем, — я чмокнула Захарова в щеку так же, как обнял он, как делала в детстве.

Он тихо и тепло рассмеялся, разворачиваясь ко мне.

— Значит, «Минерва». Жена того Кречетова.

— Бывшая жена, — я продемонстрировала ему правую руку без обручального кольца. — У нас теперь высокие платонические отношения.

— Не сомневался в вас обоих! С Антоном мы несколько раз пересекались на конференциях. Очень толковый человек, интеллигентный. Блестящий профессионал. А я вот тружусь заместителем у Геннадия Петровича.

— Не буду вам мешать, — как будто очнувшись, Богатырёв кивнул нам обоим, развернулся и направился в ту сторону, где располагался его кабинет.

Во второй раз за полтора часа он удивлял меня своей тактичностью: сначала солидарностью с моим мнением по поводу Марьяночки, теперь — тем, как вовремя удалился, чтобы не мешать мне задавать Захарову неудобные вопросы.

— Заместителем?

Про него много говорили когда-то. В частности, что карьеру в Москве он променял на Старолесск, потому что его жена не хотела уезжать отсюда.

Максим Вячеславович хмыкнул с пониманием, провожая Богатырёва взглядом.

— Если он кажется тебе тюфяком, то напрасно. Геннадий хорошо знает своё дело. К тому же, умеет добывать для центра инвестиции, а это для нас в последние годы главное. Знаешь про Стаса?

На этот раз чуть слышно фыркнула я:

— Не могу привыкнуть к этой мысли. Кстати, почему он вам не поможет? Вы ведь находитесь в городском ведении? Или дела настолько плохи?

— Всего понемногу, Викуша, всего понемногу, — коснувшись моего плеча, он, вопреки ожиданиям, повёл меня к выходу, а не пригласил в кабинет на чай.

Однако шли мы медленно, и Максим Вячеславович успевал рассказывать:

— Гриша Степанов ходил к нему, когда Стас стал мэром. Кто знает, возможно, что-то бы из этого и вышло…

— Наш Гриша?

Судьбой одноклассников я никогда не интересовалась, но Гришка точно не был дружен с Павловым. Если он пошёл просить денег для центра, значит ситуация была весьма плачевной.

— Да-да, наш Гришка, — Захаров странно опустил глаза, потер переносицу. — Он здесь работал. Старшим научным сотрудником. Пришёл из музея вслед за мной, когда перевезли фонды.

В том, что Степанов свяжет свою жизнь с музейным делом, я ещё в юности не сомневалась, но всё же что-то в сказанном было неправильно, резало слух.

— Тогда почему не получилось? Неужели старые обиды?

Максим Вячеславович остановился, чтобы видеть моё лицо.

— Гриша погиб, Вика. Поскользнулся на ступеньках в собственном подъезде. Зима, гололёд, лестница старая… — махнув рукой, он всё же не выдержал, перевёл взгляд в сторону. — Через неделю после того разговора. Все переключились на похороны, Стас тогда только осваивался. Как-то всё забылось.

Понимая, о чем он говорит, я всё равно почти не слушала. Пол поплыл под ногами, а вместо пейзажа, висящего на стене, виделось лицо Гриши Степанова, — заострённое, сосредоточенное. Искорки любопытства за стёклами очков.

— Странно. Мы виделись с Юлькой, она ничего не сказала. Ни про вас, ни про него.

Максим Вячеславович кивнул коротко, с пониманием:

— Да, Юленька наш главный хранитель. Наверное, решила, что это не будет тебе интересно. Кто помнит бывших учителей и одноклассников.

Он не жаловался, не упрекал, просто констатировал факт, а я старалась дышать ровно.

— И… Где он?

— На Монастырском. В старой части, с родственниками, — наконец снова посмотрев на меня, он вытащил из кармана и протянул мне свой телефон. — Забей свой номер. Я напишу, как найти, если вдруг захочешь съездить.

Когда я вышла из Выставочного центра, блеклое осеннее солнце скрылось за облаками, а на асфальт упали причудливые тени.