Богатырёв хмыкнул, сцепил на колене пальцы в замок.

— После того, как я подал заявление о краже полотна, на Вячеславыча завели дело.

— Что?

Я подалась вперёд от удивления, а он улыбнулся мне зло, с пониманием:

— Так отреагировали все, кто его знает. Ему вменяли присвоение найденных во время раскопок предметов старины, в частности, монет, представляющих культурную ценность и подлежащих передаче в государственный музей. Его задержали на сорок восемь часов, провели в квартире обыск. А потом мне мягко намекнули на то, что заявление о пропаже Сметанова неплохо было бы забрать.

— И вы забрали, — Саша допил воду и встал, чтобы поставить стакан на место.

— Забрал, — Богатырев пожал плечами, всё так же глядя не на него, а на меня. — Музейных настоятельно попросил уволиться по собственному желанию. Дело с картиной замяли, Захарову даже принесли официальные извинения. Я заключил, что об этом будет лучше забыть.

Ситуация представлялась настолько грязной, что я некоторое время разглядывала его кроссовки, прежде чем заговорить снова.

— Как давно это было?

— Чуть больше двух лет назад. Не спросите, готов ли я повторить все это под запись?

Я вскинула на него взгляд, потому что как раз в эту минуту взвешивала, насколько подобный вопрос будет уместен.

— А вы готовы?

Геннадий Петрович плавно пожал плечами, как будто ему было отчаянно весело, но откровенный смех он считал неприличным:

— Почему нет, если кречетовского влияния хватит, чтобы история с Вячеславычем не повторилась?

— Не повторится, — Саша остановился рядом с ним и произнёс это так уверенно, что Богатырёв поднял к нему лицо.

Они снова смотрели друг на друга слишком долго, слишком странно, а потом Геннадий перевёл взгляд на меня:

— Значит, договорились. Приходите днём, чтобы у нас было достаточно времени. Я расскажу вам всё то же самое под диктофон. У вас будет время подготовиться и подумать, какие ещё вопросы вы хотели бы мне задать. Кроме того вы получите от меня показания в письменном виде. Если кто-то попытается оспорить подлинность записи, вы легко докажете её через графологическую экспертизу.

Предложение было настолько щедрым и вместе с тем неоднозначным для него лично, что я невольно задумалась, откидываясь в кресле.

— Зачем вы это делаете?

Правильнее всего было спросить именно так — не «почему», а «зачем».

Богатырёв покачал головой:

— Считайте, что меня просто все достало. Как и любой человек, я не люблю оставаться в дураках, Виктория. Не возражаете, если мы откажемся от отчеств?

— С удовольствием, — в отличие от него, я давить полную предвкушения улыбку не стала. — Позволишь, в таком случае ещё один вопрос?

Переход на «ты» оговорен не был, но Геннадий удовлетворенно усмехнулся:

— Всё, что в моих силах.

В отличие от него, у меня был выбор, рисковать или нет, но я отдала предпочтение первому варианту.

Вытащив из сумки кинжал, я молча показала его Богатырёву, держа за остриё.

Поняв, что именно находится у меня в руках, он даже не поднялся, а вскочил, устремляясь вперёд, и, внутренне собравшись, я не отдернула руку, но и не выразила готовности передать эту вещь ему, даже на время.

Поняв, он молча взял со стола лупу и кинул снизу вверх:

— Мне нужно увидеть остриё.

Зная, что он ищет, я не стала ничего говорить, просто перехватила кинжал за рукоять, разворачивая другой стороной.

Геннадий склонился над ним, нахмурился сильнее, а потом отложил увеличительное стекло:

— Да, это тоже наше. Но заявлять о пропаже этой вещи я не стану.

В уютном полумраке, создаваемом лампой, было особенно хорошо видно, что глаза у него блестели.

Он не спрашивал, где я взяла кинжал, почему интересуюсь им и каким образом он связан со Сметаниным.

Узнав оружие, он готов был откреститься от него, если придётся. Даже если его исчезновение всплывёт, и отвечать за это, как директору Выставочного центра, придётся ему.

Дав ему время взять себя в руки и одновременно не желая провоцировать, я убрала кинжал обратно в сумку, и только потом взглянула на Богатырёва:

— Почему?

Если он знал, что в этом экспонате был заложен определённый смысл, мне хотелось понять откуда.

Геннадий медлил с ответом, будто терялся, не зная что сказать, и вместо него, наконец, отозвался Саша:

— Потому что кинжал вынес из фондов Григорий Степанов?

Выйдя из Выставочного центра и попрощавшись с Богатырёвым, мы не стали вызывать такси сразу, предпочтя немного пройтись вниз по бульвару.

Равнодушно глядя на неспешно прогуливающихся мещан, суровых мужчин в кожаных пальто и вполне живых шумных подростков, я думала о том, какая грустная, в сущности, получилась ирония: заселяя в «Лагуну», Светлана встретила меня фоновой злобой, такой привычной для среднестатистической замученной жизнью провинциальной бабы. Теперь, когда она, умерев, стала настоящей хозяйкой этой гостиницы, я не решалась заводить по-настоящему важные разговоры без её защиты.

С её появлением, а точнее сказать, возвращением, в стенах отеля гарантированно можно стало обсуждать самые тонкие, самые неоднозначные вещи, которые не должны были достигнуть чужого слуха.

Вот только до отеля ещё нужно было добраться, а перед тем — начать снова дышать полной грудью, окончательно приняв все новости о Гришке.

Как ни парадоксально, я не ощущала себя вымотанной этим бесконечным днём. Напротив, сил как будто прибавилось.

Как если бы я была занята в полной мере своим делом, от которого не чувствуешь усталости.

— Значит, страховой, но все-таки следователь, — Саша заговорил первым, когда мы уже спустились к реке и, не сговариваясь, остановились, чтобы полюбоваться на воду, с шумом несущуюся по искусственно созданным «порогам».

Он затронул вполне нейтральную тему. Ту единственную, обсуждение которой, даже если его подслушают, не могло бы никому принести вреда.

— Да, — пожав плечами, я прошла немного влево, чтобы положить локти на новенький металлический забор, ограждающий низкий, но крутой склон, ведущий к реке.

— А «Минерва» просто прикрытие? — он встал рядом, с той стороны, откуда дул ветер.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него сейчас, в свете фонарей и когда далеко у него за спиной виднелись утопающие в разросшейся зелени входы в монастырские пещеры.

— «Минерва» была и в какой-то мере остаётся. У Кречетова есть клиенты, которые хотят работать только со мной, так сказать, по старой памяти. Так что я иногда сотрудничаю с галереей в качестве приглашённого эксперта.

— Но работать всё же предпочитаешь в страховой?

Он улыбался. Сдержанно, немного устало и с непонятным мне удовлетворением. Как если бы нашёл причины, чтобы гордиться мной.

Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как сковавшее всё тело ледяное напряжение постепенно начинает отступать.

— Полька всегда считала Шерлока Холмса самым привлекательным мужчиной из всех возможных. Пока я грезила возможностью держать в руках предметы искусства, она нашла способ совместить две свои мечты — устроилась в страховую, специализирующуюся на них. Постепенно доросла до начальника следственного отдела. Антон к этому руку не прикладывал, это была её идея. Почти философия. За чистое искусство, понимаешь?

Я не была уверена, что объясняю правильно, но Саша кивнул. И правда понимал. В очередной раз.

— Она даже из декрета выскочила раньше, — Саша вопросительно вскинул бровь, и я пояснила. — Когда они с Кречетовым родили младшего. Я даже изгалялась насчёт семейной модели «Крестьянские дети»: пока мы с близнецами нянчимся с Тимохой, мама строит карьеру. Но это больше, чем просто карьера. И в какой-то момент она заразила этим меня.

— Дай угадаю, — Саша тоже сложил руки на заборе и наклонился ближе, чтобы лучше видеть меня. — В тебе взыграло обострённое чувство справедливости, и ты полюбила выводить нечестных дельцов на чистую воду.