Вернее, это перепуганный Стасик разошёлся со мной, — сказавшись родителям больным, он спрятался дома и всеми правдами и неправдами принялся меня избегать. Через два месяца я уехала в Москву поступать вместе со своим разбитым сердцем и смертельной обидой, и больше о нём ничего не слышала.

В восемнадцать лет все это казалось мне трагедией, которая просто обязана была оставить глубокий отпечаток в моей душе.

В тридцать три, сидя с Юлькой в застывшем в восьмидесятых годах кабинете Выставочного центра и распивая чай из пакетов, я пыталась представить себе высокого, всегда немного сутулого очкарика Стаса мэром Старолесска, и у меня решительно не получалось.

— Зато у вас тут такие перемены…

— Он кстати, очень даже похорошел, — она хмыкнула без определенной интонации, но ни на чем не настаивая.

Что именно произошло у нас со Стасиком, она не знала, — я не стремилась делиться настолько личным. Однако догадаться было несложно.

И тем не менее здесь и сейчас знакомство с ним могло сослужить мне хорошую службу.

Если Богатырев и правда намеревался тянуть время и испытывать терпение «столичной крали» в ожидании благодарности в конверте, проворачивать подобное с бывшей одноклассницей мэра он, с большой долей вероятности, поостережется.

Если Юлька осталась такой, какой я её помнила, она найдёт момент, чтобы, построив глупое лицо, шепнуть ещё и о нашем с мэром школьном романе.

Поскольку Богатырёв был нужен мне ручным и сговорчивым, такой расклад меня более чем устраивал.

Уходя, я обнялась с Юлькой, чувствуя себя глубоко удовлетворенной, но, очутившись на улице, всё равно вдохнула полной грудью.

Выставочный центр располагался в так называемом историческом центре, где за годы моего отсутствия открылось множество магазинов и кафе.

Я даже подумала о том, чтобы выпить кофе в одном из них и спокойно подумать над ситуацией, но сделать мне это помешал полный возмущения вскрик:

— Поганец! Дрянь такая! И как земля таких носит!

Женщина лет шестидесяти в одной руке держала трость, а другой вцепилась в одежду мальчишки.

На вид ему было не больше одиннадцати-двенадцати лет, и выглядел он довольно крепким, как ребёнок, который занимается спортом. Однако вырваться он даже не пытался, только опускал глаза.

Тётка продолжала трясти его, выкрикивая всё то, что и полагается выкрикивать в такой ситуации тётке:

— Поразвелось вас, бандит малолетний! Милицию позову, пусть они с вами разбираются!

Прохожие следовали каждый по своим делам, старательно отводя глаза.

Мальчик не отвечал.

На нём была потрепанного вида джинсовая куртка, надетая по дешёвой, но новой серой толстовке.

Тётка трясла его за куртку так, что, казалось, ещё немного, и лопнет шов.

— Таких матерей сажать надо! Плодят ворьё! А ну пошли в милицию!

— У нас уже давно полиция, — я подсказала прежде, чем успела подумать, что и зачем делаю.

Как минимум я понятия не имела, что сделал этот мальчишка. Быть может, мучил кошек, и получал сейчас поделом.

И всё же сцена оказалась настолько омерзительной, что что-то во мне запротестовало.

Тетка развернулась, как почуявший кровь хищник. Не выпуская мальчишку, она двинулась на меня, потянула его за собой, и, что характерно, совершенно при этом не хромала.

— Ах это твой что ли выродок⁈

Он вскинул голову и впервые полыхнул на неё глазами, — светлыми, чистыми. Злыми.

Это была не ненависть ко всему живому, не удушающая злоба, а именно злость человека, чье достоинство было задето.

Я невольно засмотрелась. Отметила коротко и совсем не модно остриженные русые волосы.

— А по-моему совершенно нормальный пацан. Или это вы о себе?

Споткнувшись о мой спокойный тон и это «вы», тётка притормозила, а потом взяла дыхание заново.

— Нормальные дети не воруют! Пусть милиция с вами разбирается!

Мальчишка скривился.

— Горе-мамаша! Наприносят в подоле, потаскухи малолетние, потом приличным людям…

— Не ругайтесь при ребенке, — признавшись себе, что отступать поздно, я шагнула вперёд.

— Ты посмотри на неё, она командует ещё! Люди, что делается!

Не обращая внимания на тетку, я взглянула на мальчика прямо:

— Что ты у неё украл?

— Ничего, — он отвернулся.

Прямо за поворотом всегда располагался небольшой дворовый рынок. Ещё когда я жила в Старолесске, его множество раз пытались разогнать, но новые поколения старух и старушек с соленьями продолжали возвращаться на облюбованную территорию, и со временем бороться с ними перестали.

Сумки у тётки не было, значит, вполне могло статься, что пришли они оба оттуда.

— Пирожки, — придвинувшись ближе, она почти выплюнула это слово мне в лицо. — Уголовник твой малолетний пирожки ворует. И деньги наверняка! Ты карманы-то у него проверь, проверь!

Теперь она так сильно походила на администратора ресторана в «Лагуне», что мне захотелось протереть глаза.

— Совсем с ума все посходили…

— Это я с ума посходила⁈ Ты, бесстыжая! Вырядилась, гляньте на неё!..

— Лучше бы поесть человеку дала, карга старая, — одним ловким движением я забрала у неё мальчишку и притянула к себе.

Вдобавок к слишком коротким волосам и потертой куртке шли стоптанные кроссовки, и всё вместе это наводило на вполне конкретные мысли.

На нас начали оборачиваться активнее, и неровен час кто-то правда позвал бы патруль.

Влипать в безобразный скандал прямо под окнами Выставочного центра не хотелось.

Объясняться с полицией тоже.

Подавившаяся воздухом от моей наглости тетка хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Пойдем? — я протянула мальчику руку.

У него было умное и при этом открытое лицо. Оставалось только надеяться, что поймёт правильно.

Кивнув, он не улыбнулся, но вложил пальцы в мою ладонь, и под аккомпанемент из теткиного шипения и пожеланий, чтоб мне пусто было, я потянула его в ближайшее кафе.

Наугад выбранное мною кафе на деле оказалось вполне пристойным рестораном.

На моего малолетнего спутника там посмотрели косо, но меню принесли с приличествующей ситуации дежурной улыбкой.

— Выбирай, — я кивнула мальчику на папку.

Открыв её, он пробежал глазами в первую очередь правую колонку и буркнул недовольно:

— Дорого.

— Нормально.

Улыбаться не следовало, но я всё же дёрнула уголками губ.

Пацан вскинул на меня горящий взгляд:

— Я не вор и не нищий.

— А я не хочу драться с той бабкой. Уверен, что она на нас не набросится, если высунем отсюда носы?

Он моргнул от удивления, а я, закрепляя эффект, пожала плечами:

— Всё равно придётся пересидеть, чтобы она ушла.

Мальчик посмотрел настороженно, а потом снова опустил глаза в меню.

Я же, чтобы не смущать его, уставилась в окно в напрасной попытке осознать всё, что сотворила за последние сутки.

Притащила в номер незнакомого мужика.

Собралась грязно давить на директора Выставочного центра своим старым знакомством с мэром.

Сцепилась на улице с какой-то полоумной бабой.

Возникало ощущение, что земля уходит из-под ног, а реальность стремительно смещается, выбрасывая меня из нормальной жизни в какое-то царство абсурда.

— Готовы сделать заказ?

К нам подошёл официант, и я приготовилась оплачивать либо гамбургер, либо всё самое дорогое, что есть в меню, но мальчик поднял на него всё такой же серьёзный взгляд:

— Мне борщ и второе с куриной котлетой. А тебе?

Он посмотрел на меня, и было в этом что-то…

Не тот вопрос, с которым ребёнку полагается смотреть на взрослую женщину, а предупредительность мужчины.

— А мне то же самое.

Невзирая на весь абсурд ситуации, на душе вдруг стало легко.

Забрав меню, заметно расслабившийся парень отошел, а мальчишка принялся неловко, не вставая, снимать куртку.

Он положил её рядом, так, чтобы чувствовать бедром, и, рискуя испортить всё и сразу, я всё-таки спросила: