Оставалось только догадываться.

— Ага, — Стас улыбнулся снова, но уже как-то невесело. — Вся эта история с теплотрассой… Я ведь особо не наглел, Вик. Не больше, чем другие. Или ты думаешь, этот твой будет весь такой честный, ни копейки мимо? Посмотрел бы я на него! Жаль придется убить раньше.

Это «убить» отозвалось в груди неожиданным теплом.

Мог ли Стасик не знать о происходящем за пределами пещеры?

Или его слова следовало понимать как подтверждение тому, что в борьбе с потусторонней птицей Трещёв не пострадал?

— Раз попался, значит, не так уж и не наглел, — благо тон получилось удержать ровным. — А с Димкой что? Тоже убьешь?

Сам Дима почти никак не отреагировал. Не вздрогнул, не дернулся, не выронил кинжал. Только посмотрел на Павлова с неподдельным детским любопытством, только что вопрос за мной не повторил.

— Ну зачем же так грубо, — Стас посмотрел в пол, изображая огорчение. — Тебе нужно кое-что понять, дорогая. Нельзя убить камень. Или вот кинжал. Неодушевленные предметы не живут и, как следствие, не умирают. Так и он не умрет. Просто вернется в свое естественное состояние. И останется здесь. Он придумает, как его использовать.

Почтение, почти трепет, с которым он упомянул духа, оказались потрясающими. Едва ли не более пугающими, чем всë остальное.

— Ты так уверен, что он тебе внемлет?

После секундных раздумий я решила все же использовать именно это слово. Подыграть сумасшедшему. Если повезет, окончательно усыпить бдительность.

— Он уже внял, — на этот раз Стас кивнул как-то особенно серьезно. — Он всегда рядом, Вика. Бродит где-то поблизости. И он щедро вознаграждает тех, кто служит ему верно.

— Отстранением и уголовным делом.

Вот этот выпад был уже рискованным, но мне хотелось прощупать границы чужого безумия. И близости к духу.

Глаза Стасика сощурились, стали на мгновение холодными, злыми.

— Не смей так о нем. Ты до сих пор ничего не понимаешь. Он даст мне то, чего я на самом деле заслуживаю. Только он может это дать. А я подарю ему жизнь. Ты же даже не представляешь, каково это — существовать, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Не осязая и не чувствуя прикосновений. Думаю, ему понравилось бы, если бы ты осталась моей королевой, но вот беда. Я больше не хочу тебя видеть. Ни тебя, ни кого-то ещё из вас, неудачников.

— Заслуживаешь ты, Станислав Игоревич, тюремного срока, — я намеренно выделила интонацией это обращение, посмотрела по сторонам, давая понять, что вся эта высокопарная чушь мне неинтересна.

Стасик сбрендил, злобный древний дух кружил поблизости. Я не видела его, но чувствовала нечто, заставляющее собраться и понять: счёт пошёл на минуты.

— Выходит, план у тебя простой и надёжный, как швейцарские часы: спаять оружие в один предмет, которым невозможно воспользоваться, похоронить его здесь, отдать своё тело духу и попросить его наказать тех, кто обижал тебя в школе. И правда, что я в тебе нашла?

— Зачем ты меня злишь? — интерес, прозвучавший в его голосе, казался подлинным. — Думаешь, меня это задевает? Или надеешься, что я потеряю концентрацию, и ничего не произойдёт? Слишком поздно, милая Вика. Хотя… По сути, ты ведь такая же дура, как Юлька. Как все вы, бабы. Хотя, до определённой степени я тебе даже благодарен. С тобой ведь был мой первый раз. Первый раз, когда я почувствовал, что такое власть. Ты так от меня зависела, ждала, надеялась на моё решение… И я решал. Решал, что будет дальше. Это восхитительное чувство, ни на что не похожее. Попробовав его, невозможно отказаться.

— Ты почти пятнадцать лет обдумывал эту мысль?

Я сделала еще один, последний шаг, а Стас вдруг вскинул руку ладонью вверх:

— Стоп! Стоп, стоп, стоп, дорогая! Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Решила запудрить мне мозги и подобраться поближе? Не выйдет. Давай просто сойдемся на том, что я буду милостив лично к тебе, так сказать, в память о прошлом, и позволю умереть не стоя на коленях, а в бою.

— Пудрить тебе по-прежнему нечего, — Гришка произнёс это негромко, но насмешливо, чётко, так, что не расслышать было невозможно.

Стасик дёрнулся. Почти подскочил, резко разворачиваясь к нему, и я бросилась вперёд, сбивая его с ног:

— Дима, беги!

Пронзившая тело боль оказалась такой обжигающе сильной, что Стасик оттолкнул меня с лёгкостью.

Падая на землю, я успела увидеть, как рябит и искрится воздух — круг защищал надёжно. Даже преодолев его, я осталась беспомощной, как котёнок, вся приобретённая сила Хранителя куда-то подевалась, а удар оказался такой силы, что всё, на что я прямо сейчас была способна, это глупо хватать ртом воздух.

Всё это стоило бы результата, но Димка не побежал. Он лишь рванулся в противоположную сторону, ко мне, но оказался перехвачен Стасиком за ворот куртки:

— А ну, стоять! Щенок… Ты сам сюда пришёл, добровольно.

— Пусти его, — я едва услышала саму себя.

Стасик засмеялся с очевидным удовольствием:

— Извини, милая, не могу. Наша птичка передала молодому человеку наше послание и адрес, и он принял решение.

Сумев приподнять голову, я увидела Гришку. Он застыл у самого края круга, решая, что предпринять, но уже ничем не мог мне помочь. Одна попытка перечень черту, и он сгорит, рассыпется невидимым пеплом, канет в небытие, так и не увидев свою Наташу.

Один лишь проблеск понимания того, что я знаю вещи, которых никогда ни от кого не слышала, придал достаточно сил, чтобы попробовать привстать, опираясь на локоть:

— Чья «наша»? Придурок ты, Стасик. Правда думаешь, что ты ему ровня? Он сожрет тебя и не подавится.

— Не смей! — Стас почти завизжал.

Ринувшись ко мне, он явно намеревался ударить ногой в живот, не дать подняться, но Димка буквально повис у него на локте:

— Стой! Время дорого!

Всё те же взрослые интонации.

Так поразительно похожие на Сашины.

Перед глазами слегка плыло, и поэтому я слышала особенно отчётливо.

Павлов остановился.

Я видела его в профиль снизу вверх и одновременно чувствовала, как все мышцы в моём теле начинают разгораться.

Сила возвращалась. Гораздо медленнее, чем требовалось прямо сейчас, но круг не блокировал её полностью, и это было отличной новостью. Если Димка сумеет выиграть достаточно того самого времени…

Стасик кивнул. Дима отпустил его руку, как отпускают разбушевавшегося друга, поднял и показал ему кинжал:

— Заверни рукав.

Стас не просто подчинился. Не отводя от мальчика взгляда, он опустился на колени, закатал рукава.

Я сумела почти сесть, потому что новая догадка оказалась ещё хуже предыдущей: я случайно попала в цель, в самое больное место. Недоумочный Стасик действительно не мог призвать духа сам. Потревожить, разбудить — да. Но не привести аргументы, достаточные для того, чтобы тот показался.

Оружие было способом. Вызовом на бой, за которым должно было последовать предложение о сотрудничестве. Приманкой, обещанием. Тем, что дух узнает, что для него желанно.

Ему хватило бы и одного кинжала, но когда появился живой человек, стало и сложнее, и проще одновременно.

— Не обманешь? — насупившись, коленопреклоненный Стасик посмотрел на стоящего перед ним мальчишку исподлобья.

Сейчас у Димки была власть. Настоящая. Заветная. Такая манящая. Он знал это и заставлял себя смиряться, веря, что идёт на это ради великой цели, главного в своей жизни результата.

— Я же сам к тебе пришёл, — Дима ответил тихо, чуть-чуть удивлённо. — Не хочу больше с ним воевать. Если бы ты знал, как мы оба от этого устали.

Он будто и вовсе забыл обо мне, а интонация, с которой это было сказано…

Даже Богатырëву, любому другому гениальному актёру такое не сыграть.

Сила, известная мне как чудесный детдомовский ребёнок Дима, — мой сын — окрепла, укоренилась и обрела форму в этой пещере.

Не было больше мальчика Димы. Не было ребёнка, которого я так боялась увидеть вышедшим с оружием в руках против могущественного древнего духа.