Краем глаза я успела заметить, что прошедший немного вперёд Трещëв возвращается за мной, но даже если бы ко мне приблизился сам дух, прямо сейчас это не было бы важно.

В полутемной нише в тупике стоял второй орёл. Такой же урод со свернутой шеей, вытесанный из чёрного камня. И точно так же над ним бился второй, призрачный, вот только он оказался в разы больше того, что остался у Туманова.

Почти забыв как дышать, я не могла даже попятиться, потому что эта птица была огромной, выше человеческого роста. Дергая могучими крыльями, она беззвучно для меня вопила и билась, рвалась на волю, извивалась и высовывала язык, отчаянно разевая чудовищный клюв.

Позади орла, широко расставив ноги для опоры, стоял такой же призрачный Гришка Степанов. Вцепившись мёртвой хваткой в крылья, надёжно прижав их локтями, он не давал этому монстру взлететь.

Превосходящий его размерами орёл припадочно дёргал головой, пытался вывернуться, достать до лица, вцепиться, изгибал свою кривую, непоправимо вывернутую шею.

Гришка держал. Уворачивался от клюва, игнорировал врезающиеся в него перья.

Можно ли убить призрака?

На мгновение мы встретились глазами, и оказалось, что глаза его затуманены болью.

Живой или мёртвый, он терпел больше, чем можно было вытерпеть… Сколько уже? Со дня своей гибели? Стоял здесь неотлучным стражем, выбирая эту мерзость, но не семью, которая так отчаянно хотела с ним проститься?

— Саш… — я позвала придушенным потрясённым шёпотом.

— Я вижу.

Он оказался ближе, чем я думала, стоял прямо за моей спиной. Тоже смотрел на Гришку, на кошмарную птицу, которую тот держал.

Никто не сказал вслух, но все мы понимали.

— Пошли, — сжав мою руку даже слишком крепко, Саша заставил отвернуться, оторваться от Гришки и увлёк за собой вглубь коридора.

Бежать пришлось почти в темноте, но отсутствие освещения, как ни странно, не мешало. Я прекрасно видела дорогу, чувствовала затылком взгляд Степанова.

Он остался таким же, как я помнила со школьных времён: долговязым, длинноногим, тощим и ушастым.

У него не хватало сил, чтобы говорить, но это и не требовалось, чтобы понять: силы его на исходе. В то время, как скрученная им птица крепла с каждым днём, у него не было способа восстановить ресурс, и победа орла становилась лишь вопросом времени.

Мы обязаны были успеть.

Способность видеть и ориентироваться в полутьме сейчас мне очень пригодилась ещё и потому, что сердце колотилось в горле, а мысли путались.

Вот теперь всё сходилось, делалось кристально ясным.

Человек облеченный властью и жаждущий этой власти. Тот, кто оказался в шаге от того, чтобы её потерять.

Я понятия не имела, с кем Стасик Павлов дружил вне школы. Был ли он одним из куропоклонников или решил использовать силу духа в своих целях после?

Стасик, робко сжимавший мою руку в момент нашего разделённого на двоих первого поцелуя.

Стасик, так и не поднявший трубку в тот единственный раз, когда я, обмирая от унижения, решилась позвонить ему после выпускного.

Это не имело, в сущности, уже никакого значения, потому что вторая статуэтка, так точно заподозренная Кириллом, существовала. И она была здесь. Пусть не в главном кабинете этого города, но в коридоре рядом с ним. Стояла безжалостным стражем, чтобы защитить хозяина этого кабинета от такого, как Саша. От Богатырëва. От Димки.

Этот орёл, напитанный темной необузданной силой, был огромен и яростен. Чего Гришке стоило так долго держать его, и что было бы, если бы он не умер и не встал здесь…

Дверь в приёмную оказалась приоткрыта, и Саша толкнул её, не скрываясь и не сбавляя шага.

Пусть ненадолго, но я всё же успела испугаться. Не древнего колдовства и не призрачного чудовища, а того, как по-настоящему всё это было. Того, что человек, бывший для меня двояким, но скорее трогательным воспоминанием, дарил мне цветы несколько дней назад, и в то же время отправлял по моему следу толпу мертвецов.

Не окажись Трещëва рядом, они могли бы свести с ума, заставить потеряться. Стать такой же безмолвной частью Старолесска, как они сами.

К счастью, Саша был.

И тогда, и сейчас. Он немного отвёл руку назад, не позволяя мне слишком спешить, и, выглянув из-за его плеча, я поняла почему.

На советском паркете, до сих пор служащим подлинным украшением этой приёмной, был расстелен большой ковёр, и на нём в центре комнаты сидела Юлька. Её длинная юбка задралась почти до колена, а одна туфля лежала далеко в стороне. Макияж «поплыл», а ворот кофты неестественно свисал набок, как если бы за него с огромной силой тянули.

Услышав нас, она подняла голову, окинула Сашу полубезумный взглядом.

— Явились? Стервятники…

Её голос прозвучал ниже и злее, чем прежде, и что-то у меня в голове сместилось.

Будто со стороны я увидела, как обошла Сашу, схватила её за многострадальный ворот и вздернула на ноги.

Юлька глухо пискнула, когда я шарахнула её спиной о стену, надавила локтем на горло.

— Где мой ребёнок, мразь?

Собственный голос тоже показался мне чужим. В нём не было ни возмущения, ни того страха, что сжал позвоночник ледяной лапкой минутой ранее. Только глубокая, ледяная ярость.

Я не помнила ни о её детях, ни о том, что связывало нас когда-то. Только о тех, кого она спустила на Димку, встретив нас в Выставочном центре.

Её губы скривились в откровенно сумасшедшей ухмылке, а глаза начали вращаться.

— Говори!

Она захрипела, пытаясь вцепиться в мою руку, но я лишь надавила сильнее.

Это была самая настоящая, ничем не прикрытая готовность убить. Быть может, та же, которую испытал немногим ранее Генка.

— Вика! — Саша окликнул тихо, но так, что это мгновенно привело в чувства.

Он не слишком сильно, но достаточно настойчиво, сжал моё плечо, останавливая:

— Ты её задушишь…

Звуки, запахи, ощущение реальности в целом вернулись, и я поняла, что рука, которой я прижимала Юльку, почти окаменела.

Опустив её, как чужую, я наблюдала, как бывшая подружка сползает по стене, хватаясь за горло.

Саша сам склонился над ней, взял за подбородок, заставляя поднять лицо, и задал тот же вопрос по-другому:

— Где они?

Его тон не предвещал ничего хорошего. Пусть он не бросался на Юльку так, как на неё набросилась я, это был тот же инстинкт… Родительский? Стража? Первого лица в этом городе?

Она моргнула, глядя на него совершенно пьяно, а потом вдруг засмеялась:

— Ты ничего ему не сделаешь. Ни ты, ни она, ни кто-то другой. И ты не заберешь его город. Старолесск принадлежит ему, он сам его выбрал. Потому что он настоящий мужчина! Не увалень, который мечтает о яблочных пирожках и трясется над детишками. Он сильный, он смелый! Он возьмёт своё! И я буду рядом с ним. Я, а не ты! — последнюю фразу она почти выплюнула в мою сторону. — Ты никогда не была его достойна! Кем ты себя вообразила, принцессой? Хреновой Золушкой⁈ Ему нужна настоящая женщина, та кто будет заботиться о нём, кто будет ему предана!..

Она оборвала саму себя на полуслове, потому что я засмеялась. Не хотела, не собиралась, момент не располагал, но так банально всё оказалось.

Юлька, влюблённая в Стаса.

Юлька, которая завидовала.

Юлька, готовая ради своей больной страсти на что угодно, даже принести ему в жертву Димку.

Как точно Гена угадал про экспедитора-тюфяка.

Я опустилась на одно колено, чтобы посмотреть ей в лицо прямо:

— Куда они ушли?

В том, что Димка ушел со Стасиком, сомневаться уже не приходилось.

Вопрос только, зачем…

Сухие, потрескавшиеся губы Юльки, сложились в ещё одну нездоровую улыбку:

— Мальчик неглупый. Он все понимает. Он знает, кому принадлежит власть, и кто обладает силой. Стас сказал, что он поступает правильно. Ты не бойся за него, он даже ничего не почувствует. Главное правильное место. То, где все случится. Место, которое умеет хранить тайны. Оно положит конец и даст начало…