— Бред, — я едва не засмеялась вместе с ним, но на душе вдруг стало легче. — Ты ведь меня научишь? Всему, что должен знать Хранитель. Если вы правы, и я…

Он покачал головой, не позволяя мне закончить:

— То, что тебе нужно знать в моменте, конечно, объясню, но ты и сама быстро учишься. Не говори, что не чувствуешь, что стала другой.

Я не стала отвечать сразу, но прислушалась к себе. Постаралась проанализировать те мысли и ощущения, что возникали у меня в Старолесске.

— Пожалуй, да. Как будто… сил прибавилось. Я думала, это связано с тем, что, увидев этот город, я почувствовала себя свободной от него.

Гена в очередной раз бледно мне улыбнулся:

— Так всегда бывает, когда уезжаешь надолго. Сначала его кажется слишком много. Он как будто давит, пытается тебя расплющить. Потом ты начинаешь слышать его лучше. А потом понимаешь, как крепко связан с ним. Что являешься его частью.

Он описывал так точно, что мне опять захотелось отвернуться, но делать этого я не стала.

Вместо этого отодвинула кружку, чтобы её не задеть, и подалась немного ближе, опираясь на стол.

— Он назвал меня мамой, ты знаешь? Не напрямую, конечно…

Гена тут же подался навстречу, и на этот раз его улыбка оказалась настоящей:

— Это хороший знак. Ему есть, что защищать. Есть ради чего жить. Это важно.

— У него и так вся жизнь впереди.

Он покачал головой, давая понять, что я в очередной раз не права:

— Нет, Вика, нет. Вернее, не совсем так. Взять того же Трещёва. Я навёл о нём справки. Не так, как о тебе, а по-настоящему. Он действительно любит свою семью, Димку, тебя. Кого-то еще, быть может. Но это только потому, что он хочет любить. Дом, пикники по выходным, дети… Не знаю, котята. Какие там ещё есть атрибуты счастливой семейной жизни?.. Ему всё это нравится, это его история. А Дмитрий наш, судя по всему, Александрович любит тебя. Хотя, поверь мне, при другом раскладе он бы плевать хотел на мамочку, наличие школьных друзей и ёлку на Новый год. Они бы оба наплевали. Не потому что они не люди и им всё это не нужно. Они люди. Но другие. Способные жить в обществе, но при этом существовать автономно. Рядом, но не с нами. И если ты стала им обоим настолько дорога, это тоже не случайно. Пресловутый человеческий фактор, который играет в плюс.

Он говорил так уверенно, как о неоспоримом факте. Так, что мне захотелось поежиться, потому что всё это было лестно и немного жутко. Я всегда была любима. Мамой, Гурамом, его семьёй, своими друзьями, которые тоже стали семьёй. Но это…

— Что он там говорил про ответственность, которая приходит с силой?..

Гена беззвучно рассмеялся:

— Ты привыкнешь. И тебе понравится.

Мне уже нравилось, но от этого настолько захватывало дух, что озвучивать было неловко.

Несколько минут мы снова провели в молчании, но на этот раз спокойном.

— Ну а ты? Тебя кто-то ждёт?

Я сочла себя вправе спросить, а он не возражал, только покачал головой:

— Ты видишь, как я живу. Это ещё раз к слову о Гришке. Не хочу оставить её так же, как он оставил Наташку. Она ведь правда жить без него не может. Возможно, я себе льщу, но проверять не хочется.

Улыбаться было нечему, и всё же я не смогла сдержаться:

— Значит, «она» всё-таки есть?

Он мог бы не отвечать. Мог бы сказать, что это не моё дело. Однако Гена снова почти беззвучно засмеялся, признавая, что я его подловила:

— Даша. Дарья Александрова. Служит в местном театре.

Я вскинула бровь, потому что это было уже почти за гранью:

— Актриса?

— Хуже. Режиссёр.

— В старолесском театре режиссер-женщина?

— С её фамилией можно. Дарья достаточно умна, чтобы пользоваться связями, а потом вести себя так, чтобы о них никто не вспоминал.

Я задумалась, пытаясь сопоставить, а когда поняла, вытянулась на стуле:

— Александрова — это дочка нашего Наблюдателя-мозгоправа?

— Где ты нахваталась таких слов?

На этот раз засмеялся Гена, и я улыбнулась вместе с ним, потому что из доверительного разговор превратился в приятный.

— Но да. Младшая.

— А ты, выходит, последний рыцарь Старолесска?

Атмосфера и правда стала непринуждённой и располагающей к подобным расспросам, но на деле я, конечно же, понимала. Слишком хорошо помнила глухое и безнадёжное горе Натальи. Слишком логичными мне казались богатыревские мотивы: жестоко привязывать к себе кого-то, если можешь умереть в любой момент.

Геннадий тем временем потянулся, скрестил ноги:

— По правде говоря, я думал о том, чтобы пригласить её на кофе. Если выживу.

— Значит, придётся выжить. Хватит с этого города степановской трагедии.

Я сказала это серьёзнее, чем собиралась, и он посмотрел на меня так внимательно, что этот взгляд обжёг даже в темноте.

Новое молчание, лунный свет на кончиках его пальцев.

— Знаешь что, Виктория Сергеевна, — Гена медленно развернулся, снова оперся здоровой рукой на стол, чтобы лучше меня видеть. — Иди-ка ты одевайся. Вызывай такси и проваливай в свою гостиницу.

Предложение оказалось настолько неожиданным и было озвучено так серьёзно, что на секунду я насторожилась:

— Зачем?

Богатырёв хмыкнул, покачал головой, словно поражаясь моему скудоумию.

— Если бы я был прагматичным козлом, сказал бы, что лучшее, что ты прямо сейчас можешь сделать для своего сына, это переспать со Стражем. Если бы романтичным олухом, — напомнил бы тебе, что есть вещи, которые в нашем положении нельзя откладывать на потом. Но я это просто я, а посыл, надеюсь, понятен?

Яснее было просто некуда, но меня всё равно терзали вполне обоснованные сомнения.

Что бы ни пришло мне в голову, Саша точно не обязан был это поддерживать. Несмотря на момент в ванной.

Оставлять Диму без присмотра было рискованно.

Да и такси…

Угадавший ход моих мыслей Богатырёв кивнул то ли себе, то ли мне:

— Езжай. С Димкой всё будет нормально. У Захарова безопасно, а я присмотрю. О такси тоже позабочусь.

Старолесск спал. Глядя на проносящиеся мимо темные многоэтажки из окна вызванной Геной машины, я думала, что город похож на слоеный пирог, испеченный к какому-нибудь мрачному языческому празднику: полумертвый, но живой; застывший, как болотная вода, но бурлящий под гладкой поверхностью.

Призраки продолжали разгуливать по нему: смеялись, переговаривались, куда-то спешили. Все эти люди совсем не думали о том, что уже умерли… Или им только предстоит умереть?

Я не могла сформулировать правильно, потому что конкретики в этом городе больше не существовало. Одна эпоха накладывалась на другую, времена смешивались, а люди…

Им и правда лучше было не видеть ни друг друга, ни нас.

Неожиданно успокоенная этой мыслью, я вышла из такси, когда оно остановилось у входа в «Лагуну».

Светлана ждала меня на верхней ступеньке. Дежурная девушка-администратор тоже спала, трогательно пристроив голову на сложенные на столе руки.

Света проводила меня через холл к лифту мимо нее как самую уважаемую гостью.

По понятным причинам, мы шли в молчании, но все же мне померещилось в выражении ее лица нечто, подозрительно похожее на удовлетворение.

Кровь с ее виска и одежды пропала совсем, и теперь, если бы Светлана не была полупрозрачной, ее было бы не отличить от живого человека.

На нужный этаж мы тоже поднялись вдвоем, но где-то в середине коридора она незаметно растворилась, в буквальном смысла растаяла в воздухе или скользнула прочь сквозь одну из запертых дверей — я не успела отследить, да и, по большому счету, не слишком этим интересовалась.

Гораздо больше меня занимало другое.

Перспектива оказаться с Сашей в одной постели не вызывала во мне ни смущения, ни внутреннего протеста. По пути сюда я даже не задумалась о том, хочу ли, чтобы это случилось между нами так — в гостинице, на окраине города, который я столько лет старалась стереть из своей памяти.