В этом и правда была горечь.

Горечь, беспомощность, страх.

Либо в Павлове погиб гениальный, заслуживающий десяток Оскаров сразу актёр, либо он и правда был напуган.

Не хотел садиться в тюрьму или отвечать за реальные преступления, — не столь важно.

Он не мог справиться с теми, кто просил городу новую власть, и ненавидел эту беспомощность. До скрипящих зубов, до бешенства, до унизительного визга.

Чувствовал себя настолько загнанным, что искал кому пожаловаться без последствий?

Или мягко прощупывал почву в попытке понять, есть ли у меня связи, необходимые, чтобы если не помочь ему, то выяснить, насколько в действительности плохи его дела?

У Кречетовых они совершенно точно были, и при необходимости для меня не составило бы труда воспользоваться ими.

Вот только сообщать об этом Стасу я не торопилась.

— Кому мог понадобиться Старолесск? — выразительно усмехнувшись, я обвела взглядом зал.

Местная роскошь ничего не меняла. Город был дотационным, бедным, глубоко провинциальным, и самое главное, бесперспективным. Для того, чтобы вытащить его из экономической ямы, потребовались бы миллиарды.

В области, конечно, изредко, но что-то строилось, заходили инвесторы, открывались небольшие заводы. Однако сам Старолесск оставался словно застывшим во времени, где-то между купеческим и советским прошлым. Даже банкоматы казались в этой обстановке чем-то диковинным.

— Кому-то всегда понадобится, — Стас дёрнул плечом и осушил свой бокал двумя некрасивыми нервными глотками. — Эти люди просто хотят власти, Вика. Любой. Хотят прибрать все к рукам. Им просто нужно пристроить очередного «золотого мальчика», чтобы был при деле. А я не собираюсь садиться ни за что. Меня честно выбрали, люди так решили.

То, как он выпил, мне не понравилось, и настороженность вернулась с новой силой. Я осталась спокойна, не сменила позу, не попросила его быть поосторожнее, но внимание утроила.

— У тебя есть план?

Павлов засмеялся тихо, зло и грустно, покачал головой:

— Какой у меня может быть план? Я не чей-то там сынок, ты знаешь. Так что через пару-тройку недель подам в отставку по собственному желанию. Хотя бы этим спутаю им карты. Если хотят посадить сюда своего человека, пусть он пошевеливается. А то получается как-то не по-человечески, не находишь? Собрался быть мэром, а носа сюда не кажет. Как же познакомится с народом? Занять хотя бы маленькую должностишку? Нет? Ни к чему это, так проглотим⁈

Осознав, что начинает слишком горячиться и откровенно жалко плеваться ядом, он ненадолго умолк, перевёл дыхание, и только потом продолжил уже спокойнее:

— Думаю, мой переезд многое решит. Уберусь из Старолесска, не буду никого смущать. Может, даже денег дадут. На новую, так сказать, жизнь.

Уголки его губ опустились то ли от горечи, то ли от бессильной злости.

Я отвела взгляд, бездумно полюбовалась бархатным сентябрьским вечером за окном.

Стало тоскливо и… Нет, не гадко даже. Грустно.

Стас же помолчал, приходя в себя после этой вспышки, а потом окликнул меня:

— Вик.

Я повернулась, и он накрыл мою руку ладонью:

— Поехали ко мне?

Сейчас смеяться точно не следовало, и я обошлась тонкой понимающей улыбкой:

— Домой к Лене?

Приняв за чистую монету, он дёрнулся, тряхнул головой:

— Нет, конечно. Ты за кого меня принимаешь? В городскую квартиру. В бабушкину.

Именно в пустующей бабушкиной «хрущевке» когда-то состоялся наш первый раз. Вечер воспоминаний на полную, так сказать, катушку. Почти что машина времени.

Мягко забрав руку из-под его ладони, я сняла салфетку с колен и положила её на стол:

— Я поеду в гостиницу, Стас. Спасибо за приятный вечер.

— Я отвезу.

Он вскочил прежде, чем я успела подняться, но я качнула головой, не позволяя продолжить:

— Не стоит. Я вызову такси.

Когда я подъехала к «Лагуне», часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Время проведенное со Стасом, растянулось, как целый утомительный день, после которого я чувствовала себя опустошённой и мечтающей только об одном — встать под прохладный душ.

Водитель остановил машину почти у самого входа, и, расплатившись, я оставила хорошие чаевые наличкой — в благодарность за спокойную поездку в комфорте, чистоте и тишине.

Вечерний воздух был приятно свежим, и я даже подумала о том, чтобы немного подышать им, сидя на той же скамейке, на которой пила кофе с Сашей, но этому намерению не суждено было осуществиться, — вполне настоящий Александр спускался по парадной лестнице мне навстречу.

— Где ты была?

Вот так. Без приветствия, коротко, в лоб.

В его вопросе не было истеричной ревности или нездорового недовольства.

Немного раздражения, естественного для человека, которому пришлось поволноваться.

В первую секунду я опешила, не зная, стоит ли напомнить ему об уместности подобных вопросов, или лучше перевести всё в шутку, а потом заметила, что глаза у него потемнели.

Нет, взгляд не стал колючим или злым, просто… другим. Напряжённым, строгим.

— Ужинала со Стасом.

— С мэром?

Ровный тон, на лице не дрогнул ни один мускул.

Он не опустился до того, чтобы спросить, с моим ли бывшим, а я не могла заставить себя пошевелиться или отвести взгляд.

— Мэр тоже человек. Иногда. Местами.

Ситуация становилась откровенно комичной, неловкой донельзя, но смешно почему-то не было и раздражения во мне она всё ещё не вызывала.

— Я беспокоился, — теперь в тоне Саши прорвались нотки тщательно сдерживаемого недовольства. — Ты ходишь по городу с музейной ценностью в кармане и проводишь время с кем попало. Не считаешь, что было бы неплохо предупреждать?

— И оставить при себе замечание о том, что кто попало здесь скорее ты?

— Чуть больше, чем кто попало. Всего лишь твой подельник. Соучастник уголовного преступления, — он едва заметно подался вперёд, ко мне, ничуть не смущаясь тем, что рискует помять букет, если не выбить его у меня из рук.

Вечерняя прохлада больше не чувствовалась, как будто осталась где-то за пеленой.

— К тому же, не в кармане, а в сумке. В застегнутом отделении.

— Безусловно, это многое меняет.

Наш разговор напоминал скорее странный, пришедший после изрядной доли лекарств или алкоголя сон, и эта странность усугублялась тем, что Саша даже не пытался меня коснуться. Так и стоял, опустив руки в карманы толстовки, и смотрел так, будто пытался решить, чего хочет больше: развернуться и уйти, ударить или…

Телефон завибрировал в моём внутреннем кармане так неожиданно, что вздрогнули мы оба.

Отгоняя наваждение, я вытащила его и посмотрела на дисплей.

Номер был незнакомым.

— Алло?

— Это я! — слишком звонкий и громкий, отдалённо знакомый голос пришёлся как удар в висок. — Со мной всё в порядке. Прости меня, пожалуйста, я больше не буду убегать! Мам!

— Дима? — дурацкие цветы начали отчаянно мешать, и я, не глядя, сунула их Саше, зачем-то отходя на шаг в сторону, в тень сбоку от лестницы.

В трубке послышалось шуршание, а потом на смену мальчишескому голосу возник другой, — взрослый, мужской, низкий:

— Доброй ночи! Вы мама пацана?

Перед глазами пронеслась тётка с клюкой и пирожками, ресторан, протянутые мальчишке купюры.

На этот раз могло быть что угодно. Не пирожок, а бумажник. Не глупая, преждевременно постаревшая злобная баба, а ловкий и злой мужик, способный сделать что угодно с сиротой, но не посмевший поднять руку или сдать в полицию ребёнка, у которого есть мать. Решивший получить материальную компенсацию за инцидент напрямую, в конце концов.

Способ выкрутиться или хитрый ход ушлого беспризорника с блестящим полубандитским будущим?

Не нужно было впутываться в это и наживать себе проблем.

Доверие к пацанам с «Качанки» всегда и для всех чем-то напоминало шантаж — попались на это один раз, и можешь быть уверен, что наступит и второй, и третий.