Остались только два старых противника, успевшие так хорошо узнать друг друга, что перестали быть врагами.

Просто система. Кем-то когда-то заданная последовательность действий. Цепь событий, повторяющаяся раз за разом: один несёт разрушение, другой возвращает его в небытие.

Никаких неодушевлённых предметов. Никакой холодной стали.

Только вместилище для силы, ожидающей своего часа.

Словно завороженная, я наблюдала за тем, как Стасик кивает, протягивает руку.

Всё таким же непоправимо взрослым жестом Димка перехватил кинжал, оставил на ней глубокий длинный порез.

Здесь неоткуда было взяться ветру, однако мне пришлось снова пригнуться, потому что от мощного и ледяного потока воздуха стало нечем дышать.

— Я тебя приглашаю, — голос Димы, повелительный, почти незнакомый, донёсся откуда-то издалека.

Вместе с мощным, как из турбины, потоком воздуха начал нарастать и уже знакомый гул. Мне даже померещилась в нём какая-то интонация — смутно знакомая, слышанная когда-то во сне или наяву, но не относящаяся ни к кому и ни к чему конкретному.

А потом всё прекратилось.

Ресницы почему-то оказались мокрыми, и я с трудом разлепила их, чтобы посмотреть.

Стас медленно вставал. Он пошатывался, как будто был пьян или плохо владел собственным телом.

Я моргнула и задержала дыхание.

Не своим. В этом теле больше не было Стасика Павлова.

Владевшее им теперь существо непривычно, неловко повернуло голову, посмотрело на меня. Оскалилось так, что обнажились десны.

— Не сметь, — Димка приказал коротко, не повышая голоса.

Тот, другой, надсадно засмеялся, как человек, у которого пересохло в горле.

— А то что?

Он был голоден. Его обязанностью было разорвать меня, прикончить на месте — не потому что я вторглась в их дела, и не за то, что оберегала оружие. Просто инстинкт. Всего лишь привычка.

— Наш договор станет недействителен.

И снова так похоже на Сашу. Так знакомо.

Занявший место Стасика дух повернулся обратно к Диме, смерил его взглядом:

— Смешно.

Его голос предсказуемо был похож на голос Стасика, но звучал глубже, увереннее, спокойнее.

— Да, — Димка кивнул, подтверждая, но не имея в виду ничего кроме.

— Собрался так со мной повоевать?

Он то ли шутил, то ли дразнил, то ли… просто болтал? Без смысла и без цели трепался после вечности молчания. Пробовал, каково это — слышать себя, владеть настоящим телом.

От удивления я моргнула ещё раз, потому что это было так.

Это совершенно точно было так, и, пытаясь убедиться в том, что не сошла с ума, я перевела взгляд на Гришку.

Тот выглядел таким же растерянным.

Зато Димка вдруг улыбнулся — не как подросток, но как взрослый, непоколебимо уверенный в себе авантюрист:

— Я бы повоевал. Но мама считает, что мне рано убивать.

Существо, перед которым Старолесск трепетал на протяжении почти всей своей истории, опять засмеялось, дёрнуло губами:

— Ты завёл себе мамочку?

— Попробуй когда-нибудь. Тебе тоже понравится, — Димка поддержал его веселье усмешкой, но тут же посерьёзнел.

Повернувшись к Гришке, он посмотрел на него прямо:

— Прости. Мне жаль, что случилось так.

В его словах была глубокая и искренняя вина, горькая и… человеческая. За двенадцать лет жизни он научился чувствовать по-настоящему.

Не зная, что сама могла бы на такое ответить, я тоже посмотрела на Степанова, и мы оба поняли. Одновременно. Увидели картину целиком, словно она изначально разворачивалась на наших глазах.

Нескончаемое, придуманное не ими противостояние.

Один обязан был бесконечно карать этот город. Пленённый, озлобленный, оставленный на произвол судьбы после смерти своего хозяина.

Другой был нужен, чтобы этот город защищать. Наполнять силой кинжалы и выбирать человека, в руки которого они окажутся вложены.

Бесплотный сгусток энергии, приобретающий форму человека.

Некто незримый, настолько бестелесный, что никому никогда не пришло в голову сравнить.

Век за веком Старолесск становился для них ареной.

С каждым последующим столетием — всё скучнее, бессмысленнее. Раз за разом одно и то же.

До тех пор, пока в одну из своих предопределённых встреч они не сговорились.

Отсчёт до решающего боя в тот момент уже пошёл. Тот, кого я узнала как Димку, должен был воплотиться, сам стать своим носителем и своим оружием. Не одолеть, а безвозвратно уничтожить того, кто перестал быть его врагом и сам тяготился рутиной, бремя которой не мог сбросить.

Им оставалось только подождать, пока в Старолесске не появится полезный негодяй. Такой, как Стасик Павлов.

Стасик, укравший на теплотрассе столько, что люди и их животные замерзали и болели в своих домах.

Глупый, злобный, завистливый, тщеславный и подлый Стасик, готовый предать кого угодно.

Тот, кого не жалко.

Ожидание длиною… во сколько? Сто? Двести? Триста лет?

Пока люди не забыли предание как следует.

Всё это время один честно выполнял свой долг, неся чужое возмездие.

Другой шёл к своему неизбежному воплощению. Выбрал Людмилу — ту, кто могла услышать его и понять.

Раньше или позже срока состоялся ритуал — теперь не разобрать, да уже и не важно.

Сложнейшая, тончайшая игра со временем без страховки и гарантий.

Огромный, оправданный только успехом риск, принёсший желаемый результат: Стас оказался достаточно взрослым, чтобы отдать своё тело добровольно и осознанно. Димка — слишком маленьким, чтобы действовать без оглядки и памяти на голом инстинкте.

Один нашёл ответ в себе или в Саше. Другой его дождался.

Гришка, Света, те люди, чьими телами завладело зло — связанный обязательствами, которые некому было отменить, он просто не мог иначе.

— Я знаю, — Степанов всё-таки сказал это вслух.

Чувствовал ли он больше, чем было доступно мне, или дело было в доверии, но больше он не пытался пробиться к нам, не решал лихорадочно, что предпринять.

— Хорошо, — Дима кивнул ему так же серьёзно и снова посмотрел на существо, занявшее место Стаса. — Да здравствует свобода?

Тот усмехнулся в ответ. Почти трогательно коснулся тыльной стороной ладони своих губ.

Сейчас они смотрелись анекдотично жутко рядом: Давид и Голиаф; взрослый мужик с пузиком и подвижный мальчик.

Они оба устали от бессмысленной бойни.

Тот, кто мог бы продолжать её, нося личину пока что действующего мэра, неловко прошёл вперёд и громко шаркнул ногой по полу, разрывая круг, а потом развернулся к Димке и раскинул руки:

— Давай, пернатый.

Мне показалось, или орёл на рукояти и правда взмахнул крыльями. Красивый, гордый, словно парящий.

Дима сделал несколько решительных шагов вперёд, вскинул кинжал так умело, будто проделывал это не один десяток раз, и мгновение спустя лезвие полностью вошло в живот Стаса.

Тело дернулось, но не согнулось пополам от боли. Дух, приставленный к Старолесску в качестве проклятия, остался стоять прямо, не схватился за кинжал в попытке вытащить его.

Я резко села, готовая вскочить, если потребуется, закрыть Димку собой, но ничего подобного не требовалось.

Глаза существа, тёмные, измученные, мудрые, не имеющие ничего общего с глазами Стасика, вспыхнули жёлтым, но постепенно цвет начал становиться более глубоким, похожим скорее на оранжевый. Солнечный.

Дима не отступил, не поморщился, не дрогнул.

— Иди, — отпустил он тихо. — И не попадайся больше безответственным дуракам.

Дух улыбнулся. Я никогда не предположила бы, что полноватые губы Стаса могут сложиться так красиво.

— Береги мамочку, орёл.

Они засмеялись оба, вместе, а потом в пещере подул такой сильный ветер, что мне осталось только упасть на землю ничком и надеяться, что он не превратит меня в пыль.

Плавая в мягким тёмном тумане, я видела события этого вечера, словно в перемотке.

Огромного полупрозрачного орла со свернутой шеей, вырвавшегося на свободу через окно в кабинете мэра. Он промчался над набережной, камнем упал в заросли кустарника на берегу под восторженные возгласы с земли.