Рассказывая эту старую сказку, я не заметила, как впала в почти медитативное состояние.

Саша слушал неожиданно внимательно.

— Красиво, — отозвался он не сразу, выждал ещё минуту на случай, если я захочу что-то добавить.

Борясь с нечаянной неловкостью, я пожала плечами:

— Везде есть такие сказки. Людям нравятся чужие трагедии. Но у этой истории есть и вторая трактовка. Согласно ей, раз в сто лет дух должен набираться сил, чтобы делать свою работу. Для этого он воплощается и приходит в город под видом человека, принося с собой разрушения и беды. Всякий раз он выглядит иначе, поэтому узнать его невозможно. Разве что…

Я запнулась, потому что даже в виде цитаты получалось плохо.

— Что?

Саша иронично вскинул бровь, подбадривая, и я почти засмеялась, прежде чем закончить:

— Он очень красив. С мудрым, проницательным взглядом.

Он кивнул, принимая такой ответ:

— Выходит, мне сделали несколько комплиментов сразу. Надо будет довести эту теорию до местного мэра, если буду вести с ним переговоры по поводу ипподрома.

Лежащий на кровати за моей спиной телефон зазвонил.

Номер оказался незнакомым, а на часах было восемь вечера.

— Алло?

— Виктория Сергеевна? Добрый вечер! Я только сейчас освободился, мне передали, что вы меня искали. Это Геннадий Богатырёв, директор Выставочного центра.

Голос в трубке оказался, вопреки ожиданиям, молодым, а враньё, которое им произносили — откровенно дурацким.

Господин директор изволил набивать себе цену, и мне пришлось подавить одновременно улыбку и желание закатить глаза.

— Да, спасибо, что перезвонили, — кивком извинившись перед Александром, я встала и отошла с телефоном к окну. — Я не ждала вашего звонка раньше утра.

— Ну что вы. Просто оказался насыщенный день, — Геннадий Петрович растекся патокой. — Наверное, нам лучше будет встретиться, чтобы обсудить всё лично.

— Да, это было бы замечательно.

Территорию перед «Лагуной» осветили матовые фонари, превращая газоны и скамейки в почти потусторонний пейзаж, и это было даже красиво.

В стекле отражался Саша. Он сидел, положив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене и разглядывал что-то на ремешке своих часов.

Директор в трубке засопел, как будто пытался припомнить собственное расписание.

— Хорошо, — изрёк он наконец, и теперь в его тоне появились недовольные нотки отчаянно спешащего человека. — Подъезжайте к одиннадцати. Вы знаете, где находится центр?

Он не спрашивал, удобно ли мне это время, предлагая подстроиться под себя, и едва ли дело тут было в недальновидности.

— Не беспокойтесь. Я вызову такси.

Ради моей персоны из фондов Выставочного зала подняли два десятка полотен местных художников, и после беглого их осмотра я вынуждена была признать: работы эти превзошли все мои самые смелые опасения.

Монументальные, простетские, аляповатые, с первого взгляда они вызывали оторопь, со второго — недоумение. Даже с учетом того немаловажного факта, что стоимость билетов на выставки этих дарований варьировались в пределах от пятидесяти до ста пятидесяти рублей, смотреть на них бесплатно уже было подвигом.

Геннадий Богатырев оказался интеллигентного вида мужчиной лет сорока в поразительно приличном костюме.

Мой же костюм и собранные в строгий пучок волосы произвели на него даже слишком сильное впечатление, заставив едва ли не раскланиваться при встрече.

Еще накануне, когда Саша ушел, я после недолгих раздумий решила, что в Выставочном центре нужно выглядеть дорого и строго. Грубо, почти вопиюще, но подчеркнуть разницу между столичной галереей и провинциальным залом, — коль скоро уж господин Богатырев желает играть в такие игры.

— Это работы, подаренные нашими художниками фондам, — вещал Геннадий Петрович.

Я сосредоточенно кивала, стараясь смотреть на него, в пространство, в окно, но не на чудовищные холсты.

— Фондам Выставочного центра или музея?

Это был каверзный вопрос, и задала я его так же намеренно.

Лет пять назад старолесский краеведческий музей закрылся на затяжной ремонт, финансирования на который стабильно не хватало. Все фонды были переданы в ведение Выставочного центра.

Со стороны сама эта идея представлялась весьма сомнительной, потому что с середины восьмидесятых центр занимал помещение бывшего продуктового магазина, и ремонта не видел столько же. Фонды располагались в подвале, и когда их затопило, большого резонанса это событие не вызвало. Напротив, о нем постарались поскорее забыть, тем более,что экспонаты удалось сохранить в целости.

О существовании в Старолесске еще и Музея изобразительных искусств, располагающего гораздо большими ресурсами для хранения, тоже никто не вспомнил.

Поддеть господина директора вопросом о фондах, особенно в момент, когда он еще даже не пытался на меня нападать, до определенной степени было подло.

С другой же стороны, вчерашнюю выходку с внезапной занятостью и звонком в восемь вечера я ему так просто прощать не собиралась.

Поняв, что я в курсе истории с фондами, Геннадий Петрович, как мне показалось, поперхнулся, но быстро взял себя в руки:

— Разумеется, речь идет о фондах центра. Музейная собственность неприкосновенна. Если вы рассчитывали…

Я прервала его коротким покачиванием головы, — как будто избавила от неловкости, с которой он неизбежно столкнулся бы, даже мысленно заподозрив меня в намеренной попытке купить музейную собственность.

— Я должна была уточнить. Это известные в городе имена? — указав на картины, я снова вцепилась в него взглядом.

На мою удачу, Геннадий Богатырев оказался из тех мужчин, что расслаблялись почти сразу, оказавшись вынужденными вести переговоры с женщиной.

Меня же природа одарила приятной, но не слишком примечательной внешностью — средний рост, светлые вьющиеся волосы, темные глаза. Всего во мне было в среднем. Те, кто привык пасовать перед роковыми красотками, равно как и неудачники, предпочитающие смотреть на тех, кого сочтут дурнушками, свысока, вынуждены были держаться со мной ровно, не имея возможности отнести ни к одной из крайностей.

И все же типы, подобные Богатыреву, пребывали в базовой уверенности в том, что мозгов у бабы по определению меньше.

Моя же задача состояла в том, чтобы раньше времени его в этом не разубеждать.

Геннадий Петрович, так и не предложивший обращаться к себе просто по имени, сосредоточенно кивнул:

— Двое — да. Еще двое молодые художницы.

— Студентки?

— Нет, не настолько. Взрослые семейные женщины, открывшие в себе талант во время декрета.

Против таланта, равно как и декрета, я ничего не имела, но возникло ощущение засаленности, как если бы, прикоснувшись к этим картинам, я могла испачкаться.

— Скажите, вы могли бы организовать мне встречи с этими людьми? — почти не глядя, я указала ему на огромный осенний пейзаж и портрет черноволосой девушки.

С кем именно встречаться, мне было все равно, но проявленный мною интерес должен был казаться неподдельным.

— Да, думаю, они согласятся без проблем, — Богатырев опустил руку во внутренний карман пиджака, очевидно намереваясь достать телефон.

Именно этот момент я выбрала, чтобы сделать шаг и сократить расстояние между нами:

— Поймите меня правильно, Геннадий Петрович. Я предпочла бы, чтобы все переговоры велись на базе вашего центра. Не исключаю, что мне придется посетить несколько мастерских, но все же договариваться о стоимости и подписывать документы мне хотелось бы в вашем присутствии.

Он нахмурился и молчал едва ли не до неприличия долго.

— Вы сомневаетесь в порядочности наших художников, Виктория Сергеевна?

Я не сомневалась в том, что их художники затребуют за свои творения астрономические суммы.

Не торопясь с ответом, я сделала несколько снимков на телефон, чтобы при случае показать все это великолепие Кречетову.