После нашего ночного разговора, неожиданно ставшего таким личным, Саша пожелал мне хорошего отдыха и ушел к себе, а я легла и провалилась в сон сразу же.

Кошмар…

Кошмар постепенно отступал, и хотя в нем, по большому счету, не было ничего особенно ужасного, руки под одеялом начинали мелко подрагивать.

Как будто я в самом деле была там. Столкнулась с силами настолько потусторонними, могущественными и жуткими, что сам факт их существования не укладывался в голове.

Однако вместе с тем — и не удивлял.

Усилием воли заставив себя сесть, я провела ладонью по лицу, отгоняя наваждение, а потом встала и раздвинула шторы.

Тусклое осеннее солнце уже показалось, осветило еще зеленую траву и желто-красные листья в ней.

Повернув ручку, я открыла окно, впуская эту нарядную жизнь внутрь, и именно в этот момент за моей спиной, как по заказу, зазвонил будильник.

Выйдя из душа, я заказала в номер плотный завтрак на двоих, разве что добавила к кофе апельсиновый сок, а потом пошла стучаться в дверь напротив.

Открыл мне Димка, довольный и свежий.

— Привет! Саша сказал еще полчаса тебя не будить. Шоколадку будешь?

Он не выглядел растерянным или напуганным.

Более того, он держался как уверенный в себе человек, целиком и полностью довольный сложившейся ситуацией.

Маленький, но человек.

— Нет, и ты тоже не будешь, — перехватив за плечо, я легонько подтолкнула его к своему номеру. — Сейчас принесут завтрак.

— Будем отъедаться, пользуясь отсутствием Натальи? — Саша показался из ванной, уже полностью одетый, но вытирающий полотенцем влажные волосы. — Вообще-то это называется «наживаться на чужой беде».

— Давай считать, что я раскаиваюсь, — я усмехнулась в ответ, понимая, что разглядываю его до неприличия пристально.

Он был совершенно обычным. Таким же, как вчера и позавчера.

Таким же, как в моем сне.

Захлопнув дверь, он пошел в номер за мной, и уже на ходу я предупредила:

— Правда, пользоваться придется всего двумя вилками. Я не стала нарываться и просить добавить третий прибор.

— Надеешься, что они обо мне не вспомнят? — Дима устроился на кровати, скрестив ноги, а потом посмотрел на нас по очереди. — Но, если что, я могу есть руками. Я же плохо воспитанный беспризорник.

Ничто не выдавало в нем волнения о своей дальнейшей судьбе, и, если вдуматься, именно это должно было прямо сейчас волновать меня сильнее всего. Ни он, ни я, ни Саша как будто вовсе не рассматривали других вариантов, помимо одного — Димка остается. Живет с нами в гостинице, а потом…

До этого «потом» я додумать так и не успела.

В дверь постучали, и я пошла забирать еду, отметив краем глаза, что двое за моей спиной едва ли не шепчутся о чем-то.

Не зная, что Димка любит, я заказала омлет, бекон, сырники и выпечку, и не прогадала.

Мальчишка ел с таким удовольствием, словно впервые распробовал настоящую еду, но, вопреки ожиданиям, мое сердце не сжималось от горя и ужаса при виде этого.

На интуитивном уровне я знала, что дело тут было не в отвратительной детдомовской кухне, и не в попытке использовать момент.

Ему правда было хорошо. Легко, спокойно, даже весело.

Как человеку, попавшему, наконец, туда, куда шел.

— Так, — закончив с кофе, Саша продемонстрировал ему свой ключ-карту. — Это остается у тебя. Можешь оставаться у меня или у Вики. У меня на столе лежит планшет, он разблокирован. Брать можно, связываться с кем-то из знакомых не советую. Раз уж ты сбежал, оставайся беглецом до конца.

Он не советовался со мной, не уточнял, умеет ли детдомовский мальчишка пользоваться техникой, не предупреждал, чтобы тот был осторожен и не просил не рыться в своих рабочих файлах и моем нижнем белье.

Просто короткий инструктаж от старшего младшему.

Прислонившись бедром к столу, я наблюдала за ними, до определенной степени опасаясь спугнуть.

Димка же кивнул, потом перевел взгляд на меня:

— Скоро вернетесь?

— Не знаю, — Саша ответил ему сам. — Нам нужно по делу, потом еще кое-куда заскочить. Ты ведь справишься?

А вот этот вопрос был настоящим. Почти что с оторопью я расслышала в его тоне тщательно сдерживаемое, но неподдельное беспокойство.

В теории Дима и правда мог испугаться. Заскучать. Передумать.

Мальчик кивнул и коротко улыбнулся, явно неосознанно, но уже очевидно копируя его манеру:

— Не волнуйся так. Я найду, чем заняться.

Монастырское кладбище было самым старым в городе и не имело никакого отношения к Монастырской горе. Оно располагалось в другой части Старолесска на перекрёстке автомобильной дороги с трамвайными путями и аккурат под окнами построенной в середине восьмидесятых девятиэтажки.

Язвительные предположения о том, как приятно, должно быть, жильцам смотреть в окна, давно остались в прошлом, да и сам фасад дома давно облупился, позволяя ему гармоничнее вписаться в общий пейзаж.

Максим Вячеславович, как и обещал, прислал мне описание нужного места, но я и без того знала, где степановская могила.

В тени огромного старого клёна с толстым стволом Гришке поставили памятник — узкий мраморный столбик, на котором было высечено его имя и годы жизни, но не было фотографии.

Положив на траву шестнадцать хризантем, я некоторое время молча разглядывала его, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что теперь это — Гришка. Ни лица, ни смеха.

— Он был твоим другом? — оставшийся за оградой на узкой дорожке Саша спросил, дав мне достаточно времени, чтобы подумать об этом, но не проваливаться слишком глубоко.

В этот момент я от души порадовалась тому, что догадалась позвать его с собой.

— Да, в каком-то смысле был. Мы оба любили историю. Максим Вячеславович пришёл в школу, когда очень нуждался в деньгах, но он не умеет делать свою работу плохо. Он любит свою науку, и заразил этой любовью нас. Меня и Гришку.

Я развернулась, бросила на него короткий взгляд, а потом кивком указала на остальные надгробия:

— Видишь, как? Тут были похоронены Гришкины бабушка и дедушка. Потом погибла старшая сестра. Связалась с каким-то уродом, который прикончил её из ревности. Он, конечно, сел, но никому не стало легче. Гришка тогда её нашёл. Первым не выдержал отец. Потом мать. В одиннадцатом классе он уже остался один. Максим Вячеславович тогда дёргал за все возможные ниточки. Гришке оставалось восемь месяцев до совершеннолетия. Захаров добился, чтобы он переехал на это время к нему, а не в детдом.

Дыхание перехватило от воспоминаний, потому что теперь, с точки зрения взрослой женщины, а не девчонки, я видела случившееся совсем иначе.

— При всём этом он был хорошим. Весёлым. Сильным. Когда я расстраивалась или злилась… когда меня травили за отчима, показывал мне куропатку, чтобы я засмеялась. Оказывается, он так и не бросил историю. Краеведческий музей, Выставочный центр…

В горле начал сворачиваться предательский ком, и я задрала голову, чтобы смотреть на дерево, а не на каменный столбик.

— Несправедливо.

— Да. У него должна была быть хорошая жизнь.

Саша сказал это тихо, просто, без фальшивого, вымученного сочувствия.

Как будто что-то знал.

Как будто искренне сожалел Гришке.

— Как он погиб?

Вопрос звучал именно так: не «От чего он умер?», а «Как он погиб?».

Я слишком резко выдохнула, опуская голову:

— Разбился…

У Гришки и правда должна была быть хорошая жизнь, насыщенная, интересная. У него все для этого было: молодость, ум, талант, упорство.

Голос прервался, но уже не от нахлынувших эмоций, а потому что справа мне померещилось движение.

Участок Степановых располагался в старой части кладбища, людей здесь было мало, а утром в будний день так вообще никого.

Никаких кустов и веток, которые могли бы качнуться на ветру, тоже не наблюдалось.

Однако я совершенно точно видела…

Посмотрев направо, я так и не смогла уловить ничего конкретного, зато возникло отчётливое ощущение ввинтившегося в затылок взгляда.