Ветер с утра усилился, и сиротливо растущая на газоне туя качнулась под его порывом.

Само это слово, пришедшее на ум, навело на вполне определённые ассоциации, и я зачем-то бросила взгляд по сторонам, хотя и понимала умом, что никакого Димки тут нет и быть не может.

Мысли о случайно встреченном одиноком мальчишке не мучили меня ночи напролёт. Я не смотрела в потолок, беспокоясь о том, как он там без меня, — как минимум потому что точно знала: он справится. Дима явно был из той породы людей, кто справляется всегда, даже нищим и в полном одиночестве.

И всё же я не отказалась бы в этом убедиться.

Украденный у Натальи кинжал лежал в моей сумке, — оставить настолько ценную, да ещё и ворованную вещь в гостинице я сочла неоправданным риском, — планов на сегодня у меня больше не было. А значит, ничто не мешало мне не спеша пройти по аллее вверх, направляясь к домам, между которыми располагался рынок.

Наведаться туда, быть может, и правда стоило, потому что помимо старушек с пирожками и соленьями на этот импровизированный базар нередко приходили старьевщики. Во времена моей юности у них без труда можно было купить практически любые предметы, бывшие в обиходе в пятидесятых-шестидесятых годах. К одному из дней рождения Гурама я нашла там для него настоящий серебряный портсигар, которым он с тех пор гордился, и заплатила за него сущие копейки.

Вещица в моей сумке серебряным портсигаром, разумеется, не была.

Человечество уже знало истории об обнаружении на пыльных чердаках полотен Матисса и да Винчи, но в то, что таким ножом дедушка Натальи резал хлеб, мне всё равно не верилось.

Оставшись в одиночестве накануне вечером, я сверилась со всеми доступными мне в Старолесске источниками и укрепилась в своих предварительных выводах: окажись кинжал на приличном аукционе, речь пошла бы о сотнях тысяч долларов.

Ему нечего было делать в земле на окраине поросшего мхом провинциального городка. Даже предположив, что кто-то из родственников Натальи когда-то украл его при удачной возможности, а сама она в самом деле оказалась настолько дремучей, что даже не предположила в валявшемся в сарае предмете какой бы то ни было ценности…

Для этого вдобавок к дремучести ей нужно было бы быть ещё и слепой.

И все же кинжал мы нашли на алтаре.

Именно эта нехитрая ассоциация пришла мне в голову, когда я увидела кошачий череп, а полчаса общения с поисковой системой её подтвердили.

В то время, когда я ещё жила здесь, в сравнительно небольшом Старолесске были минимум три всем известные тётки с одинаково прохиндейскими лицами, именовавшие себя «бабушками». Весь город знал, где они живут и «принимают», и многие не гнушались бегать к ним, чтобы погадать, снять или навести порчу или вернуть ушедшего мужа.

К так называемой деревенской магии местные обращались всегда и с удовольствием, и я с лёгкостью могла представить себе Наталью, прогонявшую из гостиничного ресторана гостя за то, что он «нечистая сила», за подобным занятием.

Однако кинжал настолько изысканной работы мало походил на оружие для зарезания соседских кур.

Такой полагалось носить особе высокородной и использовать, если не для хвастовства, то для убийства изощрённого, совершаемого ночью в саду, в глухой тени замковой стены.

Вот только мои фантазии не давали ни единого намёка на источник его появления.

Если бы такая вещь пропала у кого-то из постояльцев «Лагуны», избежать шумихи администрации бы точно не удалось.

При условии, конечно, что предполагаемый постоялец сам владел им на законных основаниях.

Если бы Наталья нашла «нож» в сарае, логично с её стороны было бы выбросить его или продать всё на том же базаре, выручив хоть и символические, но деньги.

Антикварный магазин в Старолесске всё ещё существовал, и в теории можно было бы проконсультироваться там…

Можно было бы, если бы у меня были в городе знакомые, готовые посредничать в таком деле.

Антиквары всегда были и оставались достаточно закрытым сообществом. На никому неизвестную бабу, заявившуюся с расспросами о таком экспонате, скорее уж обратят внимание те, с кем иметь дело ни в каком виде не хотелось бы.

На женщину, у которой хватит вкуса, денег и желания ходить по подобным заведениям, Наталья опять-таки не походила.

Или хорошо притворялась?

Приближаясь к рынку и понимая, что думаю совершенно не о том, о чем должна, я остановилась на двух наиболее вероятных вариантах.

Первый — увлекшаяся эзотерикой Наталья купила его сама, и не исключено, что на этом же базаре.

Второй — кинжал действительно был краденым, и она опасалась последствий.

Если Саша напомнил ей кого-то, кто мог спросить с неё за эту вещь…

С неё или с неё и Светланы?

Последняя мысль показалась особенно любопытной.

А вот в вопрос о том, почему сам Саша участвовал во всём этом и очевидно намеревался молчать о кинжале, я малодушно предпочла не углубляться.

За годы, что меня здесь не было, на импровизированном базаре ничего не изменилось. Те же перевёрнутые ящики, вёдра, складные стулья.

На одном из них я даже заметила ту самую злобную женщину с пирожками, что в тот день гналась за Димкой.

Поборов искушение подойти и купить у неё что-нибудь только для того, чтобы тут же назвать его невкусным, я свернула вправо.

Старьевщики всегда располагались в широкой каштановой аллее между двумя пятиэтажками, однако сегодня она была пуста. По всей видимости, они теперь приходили по выходным или не приходили совсем, облюбовав для себя какое-то другое место.

Я осмотрелась в поисках кого-нибудь, у кого могла бы спросить, и взгляд зацепился за машину. Чёрная и блестящая, красивая, представительская, она стояла в парковочном кармане между домами рядом с чьими-то «Жигулями».

Номера были не видны, но я и без такой подсказки знала, кто ждёт на заднем сидении.

Можно было прикинуться слепой и проигнорировать, но, наклеив на лицо безупречно любезную улыбку, я направилась к машине.

По пути в висок ввинтился холодный неприязненных взгляд — дорогой автомобиль привлёк внимание, и пирожочница меня заметила и узнала.

Под этим взглядом было как-то особенно приятно поблагодарить водителя, вышедшего, чтобы открыть для меня заднюю дверь, и сесть в салон.

После такого зрелища обижать незнакомых мальчишек ей наверняка расхочется.

— Привет, — Стас улыбнулся мне бледно и нервно.

Он изменился. Из высокого спортивного мальчика с густой челкой, красиво падающей на глаза, превратился в обычного мужичка с пузиком, лоснящегося от самодовольства и сытой жизни, но так и не научившегося чувствовать себя в костюме свободно.

— Привет, — я улыбнулась ему в ответ.

Так было даже лучше. Проще. Ничто в нём не выдавало больше парня, из-за которого я даже не плакала, но так много думала о том, что же именно сделала не так.

— Юлька сказала, что ты в городе. Я так рад тебя видеть.

Взгляд его зелёных глаз скользнул по мне быстро, но оказался очень цепким. Он как будто ощупывал, сравнивал меня с образом в своей памяти.

Когда-то, сидя на скамейке в парке и держась за руки, мы представляли, какие глаза будут у наших детей, если у него зелёные, а у меня карие.

— Я не знала, что ты взлетел так высоко. Мои поздравления.

Я выразительно оглядела салон, попутно мысленно отметив, что стоимости одного автомобиля мэрии хватило бы на хороший косметический ремонт в Выставочном центре.

— Спасибо. Сам не ожидал, — Стас выдал еще одну дерганную улыбку, а потом сказал самое смешное, что только можно было придумать в этой ситуации. — Ты изменилась.

— Мы все, — к счастью мой смех можно было выдать за радость от встречи. — Ходишь в народ?

— Узнал, что ты будешь в центре. Как раз подъехал, когда ты выходила.

Он с радостью подхватил разговор, как будто сам не мог предложить тему.

А впрочем… Наверняка не мог. Бывшим одноклассникам, как правило, не о чем разговаривать.

— Значит, торгуешь предметами искусства?