— Чудо, что оно ещё не сгорело.

— Такие дома не горят, — Саша отозвался немного невпопад, глядя куда-то вправо.

Присмотревшись, я поняла, что там в темноте утопает деревянная лестница, ведущая на второй этаж.

— Когда-то мне было их очень жаль. Я думала, что в них получился бы отличный музей. Особенно когда пошла мода на все купеческое и восстановление исторической памяти.

Двери здесь были преимущественно деревянными, старыми. Одна из них оказалась опечатана, еще две затянуты паутиной, в четвертой был вовсе сломан замок и ручку привязали к стене старым шнурком.

— Гиблое место.

Ответить мне Саша не успел, потому что дверь, расположенная по другую сторону коридора, распахнулась, и в подъезд буквально выкатился средних лет мужик в вытянутом спортивном костюме. Дрянным алкоголем от него разило так, что захотелось шарахнуться, да и Саша потянул меня назад, за свое плечо.

Мужик же не обратил на нас ни малейшего внимания. Поднявшись на четвереньки, он очень целеустремленно пополз вперед, и на мгновение мне показалось, что его лицо неестественно исказилось, нос сполз на бок, а уголок губ, наоборот, — вверх.

Спровоцированное полутьмой, атмосферой и его непотребным состоянием видение оказалось настолько жутким, что я непроизвольно вцепилась в Сашин рукав. Ноги приросли к деревянному полу, и…

— А вы что тут шарите? — вслед за мужиком из квартиры показалась огромная, как гора женщина в вытянутом халате с цветочками. — Что надо? Пошли вон, пришибу!

— Кажется, нам тут не рады, — Саша шепнул это мне на ухо едва слышно, и, взяв за локоть, потянул за собой.

Благодарить его за это вслух было глупо, но, очутившись на улице, я первым делом вдохнула полной грудью, и только потом покосилась на оставшийся позади дом.

— Старолесск во всей красе.

Он нечитаемо усмехнулся, и мы быстро пошли обратно, к перекрестку.

Давящее ощущение ледяного и тяжелого взгляда, устремленного в затылок, покинуло меня только когда мы миновали «зебру» и остановились там же, где нас по моей просьбе высадил таксист. Прямо за спиной был супермаркет, рядом стоял цветочный киоск.

Тут была жизнь, которая почти не ощущалась в «Привидениях».

— Могу тебя спросить?

Оказалось, что Саша снова смотрит на меня внимательно, почти испытующе.

— Конечно.

Мне было в целом приятно общаться с ним, а сейчас поговорить хотелось особенно. Как будто это могло помочь окончательно стряхнуть с себя возникшее в доме оцепенение.

Саша кивнул, бросил взгляд на «Привидения».

— Что у тебя за отношения с этим городом? Сначала мне казалось, что ты его просто презираешь. Вместе со всеми, кто живёт в нём и не смог или не захотел уехать, в отличие от тебя. Потом я подумал, что ты его боишься. Сейчас всё выглядит так, будто ты любишь это место, но с ним связано слишком много… плохого.

Он снова повернулся ко мне только на последнем слове, и я невольно передернула плечами, потому что в каждом из своих предположений он был до определённой степени прав.

И всё же мне требовалась пара минут, чтобы сформулировать верный ответ.

По большому счету, я не пыталась прийти к конкретному выводу по этому вопросу даже наедине с собой. Все эти годы Старолесск был просто прошлым, о котором я не скучала, и к которому не хотела возвращаться. Очутившись здесь снова, — не по своей воле, — я порядком удивила саму себя, поняв, что мне интересно рассказывать его мрачные легенды.

Развернувшись, я медленно пошла назад, к остановке, а Саша так же молча последовал за мной. Он то ли не надеялся на ответ, то ли давал мне время его обдумать. В любом случае у меня была возможность отшутиться или перевести тему, но мне вдруг стало интересно, как это может прозвучать.

— Пожалуй, всего понемногу. Я мало думала об этом городе, уехав из него.

— А семья? У тебя не осталось здесь родных?

Он смотрел на дорогу, хотя не знал, какой именно автобус нам нужен, и я мысленно согласилась с тем, что такие разговоры проще вести, глядя в пространство.

— Нет. Мама вышла замуж, когда я перешла на второй курс. Гурам хороший человек, очень любит её. И меня. Они три года прожили вместе здесь, а сразу после свадьбы уехали в Батуми. Больше никого и не было.

— А отец?

Понимая, что уже рассказываю лишнее, то о чем меня не спрашивали, и то, что по определению не может быть никому, кроме меня, интересно, я тем не менее пожала плечами:

— Они развелись, когда я была маленькой. Всё по классике: водка, женщины. Он умер, когда мне было пятнадцать, но я не слишком сильно по нему скучала. Он был отцом только на бумаге. А у тебя?

Встречный вопрос был неуместен так же, как и его вопрос об отце. Как будто я хотела от него платы за свою внезапную откровенность.

Саша хмыкнул и перевёл взгляд себе под ноги:

— А у меня всё как по писанному, идеальная семья: любящие и заботливые родители, две собаки и кот. Красивый дом, в котором по выходным пахнет пирогами. Младшая сестра, мечтающая заниматься пиаром. Кстати, у неё это действительно неплохо получается. Как на открытке.

Пока он говорил, на его губах блуждала тёплая, едва ли осознанная им полуулыбка. Та самая, с которой говорят о по-настоящему любимых людях и дорогих вещах.

— Здорово, — я произнесла это без зависти, абсолютно искренне. — Когда-то мне не верилось, что может быть так. Что в принципе бывают такие семьи, счастливые и благополучные от начала и до конца. Наверное, пресловутая детская психотравма.

— Но потом ты всё-таки в это поверила?

К остановке подошёл нужный нам автобус, и я собралась, решая, что делать: прекратить эту странную беседу и бежать к нему или подождать следующего.

Безошибочно поняв, в чем дилемма, Саша коротко коснулся моего плеча, указал на магазин. Разве что вслух не добавил, что там наверняка есть кофейный автомат, и нам обоим нужно перевести дух после своей дурацкой вылазки.

Прятаться за очередным кофе показалось мне недостойным.

— Потом — да. Когда увидела Кречетова с Полиной.

Саша нахмурился, остановился напротив меня, недвусмысленно оказавшись при этом между мной и остановкой.

— Ты ведь Кречетова, если не ошибаюсь. Но почему-то кажется, что ты говоришь не о брате.

Это было уже вторжение в душу — несанкционированное, опасное. И всё же не бесцеремонное.

Не любопытство, но подлинный и мягкий интерес.

Инстинктивно сдвинув сумку так, чтобы она была передо мной и между нами, я оставила руку лежать на ремешке.

— Антон мой бывший муж. Мы познакомились, когда я училась на четвёртом курсе. Он старше меня на восемь лет.

— Он был твоим преподавателем?

— Недолго. Один семестр. Как ты догадался?

— Нужно было сделать что-то исключительное, чтобы тебя обаять. И это «исключительное» должно было быть связано с искусством.

Попадание оказалось настолько точным, что я невольно рассмеялась:

— Лучше и не скажешь! Да, он был моим преподавателем. Потом, когда они с Полей поженились, я поняла, что у них получилась семья, которой не было у нас. Всё вдруг оказалось так складно. Дети, бизнес, общие и личные интересы… Просто сложилось, как пазл. И то, о чем ты спрашивал, по поводу города. В Старолесске я такого не видела. Когда Гурам переехал к нам, маму все осуждали. Меня дразнили в школе за отчима-грузина. Все эти мерзкие сплетни о том, что он живёт с нами обеими. Они даже не поженились сразу, потому что, когда пошли подавать заявление, у них спросили: «Куда в таком возрасте?» Мама, расстроилась, он устроил в ЗАГСе скандал. Здесь просто так не принято. Я не презираю этих людей, потому что им правда живётся хреново: сложно найти работу, сложно выжить, почти нереально найти что-то, что они полюбят. Стыдно мечтать о большем, чем место за прилавком и некогда что-то любить, нужно отдавать кредиты и сражаться с бытовым адом.

Я осеклась, глядя Саше в глаза, потому что задохнулась. А ещё — потому что подобная мысль впервые пришла мне в голову.

— Я просто знаю их. Знаю, как это устроено. И когда я смотрю на это, мне становится страшно.