— Ну, почти. У него свои причины были торопиться. Семья давила, наследство… В общем, мы друг другу пригодились.

Галина Петровна хмыкнула.

— Пригодились. Слово-то какое подобрала.

Она вдруг подалась вперед, и её лицо стало жестким, серьезным, без тени той иронии, что была минуту назад. Она накрыла мою ладонь своей — шершавой, теплой и тяжелой.

— Слушай меня внимательно, доча. И запоминай на всю жизнь. Мужик он видный, сильный, я вижу. С таким рядом легко себя потерять, забыть, кто ты есть. Но ты не вздумай растворяться в нем, как сахар в чае. Сладко будет, да только тебя самой не останется.

Она сжала мою руку крепче, словно вбивая слова мне в подкорку.

— Сегодня он тебя на руках носит, пылинки сдувает, а завтра, как вожжа под хвост попадет, выбросит на улицу ни с чем. И будешь стоять на ветру с ребенком на руках у закрытой двери, не зная, куда податься. Я это проходила, Кира. Знаю, о чем говорю.

Я хотела возразить, сказать, что Дамир не такой, что он обещал не бросать, но слова застряли в горле под тяжестью её взгляда.

— Не торопись, — продолжила она, понизив голос. — Детей рожать, борщи варить — дело нехитрое. Ты сперва жизнь свою построй. Фундамент залей. С таким мужем, с его спиной и деньгами, тебе легче будет добиться того, чего ты сама хочешь. Учись, школу свою танцевальную открывай, что там у тебя в планах… Главное — на ноги встань крепко. Чтобы у тебя своё было. Чтобы, если он вдруг уйдет или предаст — ты не упала, а устояла.

Мама отпустила мою руку и выпрямилась, расправляя плечи.

— И никогда, слышишь, Кира? Никогда не кланяйся. Не прогибайся под него, какой бы он золотой ни был. Спину ровно держи, как струну, и в глаза смотри прямо. Пусть видит, что ты не служанка, не приживалка, а равная. Гордость должна быть. Я тебя гордой растила. Породистой. Не для того я жилы рвала двадцать лет, чтобы ты перед кем-то на задних лапках скакала за кусок хлеба. Ты — Ветрова. А теперь еще и Амирова, чтоб его черти драли. В тебе кровь сильная. Не смей её разбавлять страхом.

Она замолчала, переводя дыхание. В кухне повисла тишина, прерываемая лишь далеким смехом Дамира и Виталика из гостиной.

Я смотрела на маму и чувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Она была права. Жестко, грубо, но права.

— Я поняла, мам, — тихо сказала я. — Не прогнусь, ты меня знаешь.

— Вот и умница, — она снова стала прежней, деловито поправила передник. — А теперь иди к мужу. А то они там с братьями сейчас дом по кирпичику разнесут, пока силой меряются. И смотри мне… будь счастлива. Но с умом.

Ресторан «Сахалин» встретил нас панорамным видом на Волгу и ледяной тишиной приватного кабинета.

Я сидел, положив руку на спинку стула Киры, и чувствовал, как ее позвоночник натянут, словно корабельный трос перед разрывом. Она не касалась спинки. Она сидела идеально прямо, закинув ногу на ногу, и ее пальцы сжимали ножку бокала с водой с такой силой, что, казалось, хрусталь сейчас превратится в пыль.

Мы прилетели в Казань на следующий день после визита к матери Киры, и меня до сих пор мутило. Ну и напился же я в тот день. Впервые за… не знаю, десять, пятнадцать лет, я пил так, что не помню половину вечера.

Напротив нас сидел Рустам Амиров.

Он постарел за эти пару дней. Или, может, просто свет здесь падал так неудачно, подчеркивая глубокие борозды морщин у рта и усталый взгляд. Перед ним на столе лежал белый конверт. Распечатанный.

Рядом с ним сидела женщина. Его жена. Лейла.

Ухоженная, «дорогая» женщина лет пятидесяти, с идеальной укладкой, в жемчугах, которые стоили как квартира в центре, и с выражением лица человека, у которого под носом внезапно запахло канализацией. Она смотрела на Киру не как на человека, а как на грязное пятно на безупречной репутации их семьи.

Воздух в кабинете был пропитан не запахом крабов и морских ежей, а чистым, концентрированным тротилом.

— Девяносто девять и девять десятых процента, — глухо произнес Амиров, подтолкнув конверт к центру стола. — Ошибки быть не может.

Кира даже не взглянула на бумагу. Она смотрела только на него. Ее глаза, обычно небесно-голубые, сейчас потемнели, став почти синими.

— Рустам, это все, конечно, очень… неожиданно, — подала голос Лейла. Ее тон был пропитан ядом, завернутым в шелк светской вежливости. — Но ты уверен, что нам стоило встречаться именно так? Публично? После всех этих статей в интернете… Девушка, безусловно, имеет определенную… репутацию.

Я почувствовал, как Кира дернулась. Едва заметно.

Внутри меня сработал сигнал тревоги. Красный код.

Я видел, как раздулись ее ноздри. Как побелели костяшки пальцев. Я знал этот взгляд — будет взрыв.

Мне показалось, что сейчас она вскочит. Просто перепрыгнет через стол, вцепится этой напомаженной даме в волосы и выцарапает ей глаза. Физически ощущал исходящие от нее волны ярости.

Я подобрался, напрягая мышцы ног, готовый сорваться с места в любую секунду. Я сидел на низком старте, просчитывая траекторию перехвата. Если Кира кинется — я должен успеть ее поймать. Не ради спасения жены Амирова, плевать я на нее хотел. Ради Киры. Чтобы она не наделала глупостей, о которых потом пожалеет.

— Репутацию? — переспросила жена. Голос был тихим, вибрирующим.

— Ну да, милочка, — Лейла поджала губы, брезгливо поправив салфетку. — Танцы на шесте, скандалы… Мы люди консервативные. У Рустама бизнес, статус. Появление внебрачной дочери с таким… бэкграундом — это удар. Мы готовы помочь финансово, чтобы замять это, но вводить вас в семью…

Стеклянная ножка бокала в руке Киры издала жалобный треск.

Я накрыл ее руку своей ладонью. Жестко. Прижимая к столу.

— Кира.

Она медленно повернула голову ко мне. В ее глазах бушевал пожар. Секунду мы смотрели друг на друга. Я давил взглядом: «Не смей.».

Она сделала глубокий вдох. Ее грудь высоко поднялась и опала.

А потом произошло чудо. Или просто сработал тот самый стержень, о котором говорила ее мать.

Кира разжала пальцы, отпуская треснувший бокал. Улыбнулась.

Это была не добрая улыбка. Это была улыбка акулы, которая только что решила, что мелкая рыбешка не стоит усилий по пережевыванию.

Она повернулась обратно к Амирову и его жене. Вся ее поза изменилась. Исчезла нервозность, исчезла готовая вырваться наружу истерика. Осталась только ледяная, деловая собранность.

— Лейла… простите, не знаю вашего отчества, — произнесла Кира ровным, спокойным голосом. — Вы, кажется, неправильно поняли цель этой встречи.

— Что? — жена Амирова опешила от такой смены тона.

— Я здесь не для того, чтобы проситься к вам в семью, — Кира откинулась на спинку стула, копируя мою вальяжную позу. — У меня есть семья. У меня есть мать, которая стоит десяти таких, как вы. И у меня есть муж, — она на секунду сжала мою руку, — чей статус и состояние позволяют мне не думать о ваших «финансовых подачках».

Амиров крякнул, с интересом глядя на дочь.

— Поэтому давайте опустим сантименты, слезы умиления и обсуждение моего морального облика. Мне не нужна ваша любовь, Рустам, — она посмотрела отцу в глаза. — И мне не нужна ваша фамилия. В моем паспорте стоит фамилия Тагирова, и этого мне вполне достаточно.

— Тогда зачем ты здесь?

Кира наклонилась вперед, опираясь локтями о стол. Теперь она говорила как партнер. Как игрок, у которого на руках все козыри.

— Затем, что у нас есть общий враг. И общая проблема.

— Карим, — кивнул Амиров.

— Именно. Мой деверь, решил поиграть в бога. Он слил мои фото, он оскорбил меня, он пытается уничтожить бизнес моего мужа. Но самое главное — он перешел дорогу мне. А я, знаете ли, злопамятная. Видимо, гены.

Она выразительно посмотрела на мужчину. Тот криво улыбнулся.

— И чего ты хочешь?

— Я хочу его закопать, — просто ответила Кира. Никакой кровожадности, сухая констатация факта. — Не физически, конечно. Уголовный кодекс мы чтим. Я хочу уничтожить его репутацию, его бизнес и его эго. Я хочу, чтобы он потерял всё: тендеры, уважение отца, влияние.