Полки, где обычно висели мои идеальные, темно-синие, графитовые и серые костюмы, были девственно чисты. Ни одной вешалки. Ни одной, мать ее, рубашки.

В центре комнаты, на специальной стойке, висел один-единственный комплект одежды. Одинокий, как последний патрон в обойме.

И он был черным.

Не просто черным. Это была черная дыра, поглощающая свет и мое терпение. Черный смокинг. Черная рубашка. Черные туфли. Даже запонки, лежащие рядом на бархатной подставке, были из черного оникса.

— Ветрова! — рявкнул я так, что, кажется, звякнули люстры в коридоре. — Ты что, устроила распродажу моего имущества⁈ Где мои вещи⁈

Дверь гардеробной открылась, и на пороге появилась моя жена. Она уже была при параде — в длинном шелковом халате, с бокалом шампанского в одной руке и с таким выражением лица, будто она только что изобрела лекарство от рака, а я тут мешаю ей получать Нобелевскую премию.

— Не ори, — спокойно сказала она, делая глоток. — Твои вещи в химчистке. Или на благотворительности. Я еще не решила.

— В смысле «в химчистке»⁈ — я ткнул пальцем в одинокий костюм. — Мне через час выезжать! Я что должен надеть? Это?

— Это. Total black. Тренд сезона.

— Кира, это не тренд! Это костюм гробовщика! Или наемного убийцы, который идет на дело! Я генеральный директор, а не персонаж из «Джона Уика»!

— Именно! Мы сегодня идем хоронить карьеру твоего брата, Дамир. И мы должны выглядеть соответственно. Траур по его амбициям. Это символично.

Я задохнулся от возмущения.

— Символично? Ты издеваешься? В этом я буду выглядеть как… как злодей из комиксов!

— Ты и есть злодей, милый, — она подошла ко мне, поставила бокал на столик и провела ладонью по груди. — Ты собираешься уничтожить родного брата с помощью моего отца. Ты — главный антагонист этого вечера. Так прими эту роль. Хватит притворяться хорошим мальчиком в синем костюмчике. Будь плохим парнем. Мне такие больше нравятся.

Она подняла глаза и посмотрела на меня так, что весь мой гнев превратился в пыль. В её взгляде было столько обещания, столько огня, что я мгновенно забыл про свои любимые синие костюмы.

— То есть, у меня нет выбора?

— Абсолютно никакого. Я вывезла всё остальное. Даже носки. Так что либо ты надеваешь это и выглядишь как бог мести, либо идешь голым. Хотя… — она окинула меня плотоядным взглядом, — второй вариант мне тоже нравится.

Мне нужен этот вечер. Мне нужно, чтобы он прошел идеально, как по нотам, которые мы расписали с этой сумасшедшей женщиной и ее отцом.

Лимузин плавно подкатил к парадному входу. Вспышки камер ударили по тонированным стеклам, как автоматная очередь.

— Готова хоронить? — спросил я, поворачиваясь к Кире.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня обычно сбивался сердечный ритм и возникало желание проверить, на месте ли мой бумажник и душа.

— Я родилась готовой, Волков.

Водитель распахнул дверь.

Мы вышли.

И мир на секунду замер.

Я знал, что мы будем выглядеть эффектно. Total black — это всегда заявление. Но я не ожидал, что эффект будет сравним с падением метеорита в центр песочницы.

Мы вошли в огромный зал, залитый светом хрустальных люстр. Гул голосов, звон бокалов, фальшивый смех — все это оборвалось в одну секунду. Триста пар глаз повернулись к нам.

Я чувствовал себя мрачным жнецом, пришедшим за урожаем.

Но смотрели они не на меня.

Они смотрели на нее.

И тут мои мысли снова вернулись в привычное русло: Кира себе не изменяет.

Платье.

Оно снова было провокационным. Нет, не так. Оно было на грани фола. Черный бархат, плотный и тяжелый, облегал ее фигуру как перчатка, закрывая грудь под самое горло и имея длинные рукава. Казалось бы — монахиня.

Но спина была открыта до самой поясницы, демонстрируя идеальный изгиб позвоночника. А разрез на юбке… Этот чертов разрез начинался так высоко, что при каждом ее шаге у мужской половины зала пересыхало в горле, а у женской — начинался нервный тик.

Да, она выглядит в нем сногсшибательно. Отрицать это — значит быть слепым. Она была похожа на черную пантеру, грациозную и смертоносную.

Я, как и обещал себе (и ей, под угрозой расстрела), молчал по поводу ее внешнего вида. Я не сказал ни слова, когда она сняла накидку. Я не попытался прикрыть ее своим пиджаком. Я просто шел рядом, держа ее за руку так крепко, что у меня побелели костяшки.

Я молчал, да. Так молчал, что у меня зубы сводило от напряжения. Каждая мышца в моем теле была натянута, готовая разорвать любого, кто посмотрит на нее слишком откровенно. А смотрели все.

Но добила она меня не этим.

Она добила меня в машине, за пять минут до выхода.

Мы уже подъезжали, я просматривал последние сводки от юристов, когда она наклонилась ко мне и прошептала на ухо, опаляя кожу горячим дыханием:

— Кстати, Дамир. Этот крой платья такой капризный… Ткань так плотно сидит, что любое белье выделялось бы контуром.

Я замер, чувствуя недоброе.

— И?

— И я решила не портить силуэт, — она невинно хлопала ресницами, а ее рука скользнула по моему бедру. — Я без белья, милый. Совсем.

Сука.

Вот просто сука.

Я шел сквозь толпу, кивал партнерам, жал руки, улыбался своей фирменной «акульей» улыбкой, но в голове билась только одна мысль.

Она идет рядом. В этом разрезе, который распахивается при каждом шаге. И под этим черным бархатом нет ничего. Ни-че-го.

Я чувствовал, как кровь отливает от головы и скапливается в паху. Ярость смешивалась с диким, неконтролируемым желанием схватить ее прямо здесь, закинуть на плечо и унести в ближайшую подсобку.

Она знала. Она специально это сделала. Чтобы я был в тонусе. Чтобы я выглядел не просто как бизнесмен, а как бешеный зверь, охраняющий свою территорию.

Я поймал взгляд Карима. Брат стоял в центре зала, с бокалом шампанского, и смотрел на нас с плохо скрываемым беспокойством. Он видел мой взгляд. И он, кажется, впервые за долгое время испугался по-настоящему.

Потому что человек, который идет рядом с такой женщиной и смотрит так, как смотрю я, способен на убийство.

— Улыбайся, муж, — прошептала Кира, сжимая мой локоть. — Мы пришли побеждать.

— Я тебя накажу, — процедил сквозь зубы, не поворачивая головы. — Жестоко.

— Ловлю на слове.

Говорят, что смелость — это отсутствие страха. Чушь собачья. Это вам скажет любой, кто хоть раз висел вниз головой на трехметровой высоте без страховки или входил в клетку с тиграми.

Смелость — это когда у тебя поджилки трясутся так, что кажется, сейчас колени выбьют чечетку, а сердце пробьет грудную клетку и шлепнется на пол, но ты все равно делаешь шаг вперед. С невозмутимым лицом и улыбкой, от которой у окружающих должно сводить скулы.

Мне было страшно.

Честно? Мне было до одури, до тошноты страшно.

Вокруг сотни людей. Акулы бизнеса, светские пираньи, журналисты с камерами, готовые сожрать нас за малейшую оплошность. Где-то здесь бродит мой биологический отец, который может в любой момент передумать. Здесь Карим, который ненавидит нас лютой ненавистью. И Регина, которая спит и видит, как я спотыкаюсь.

Я сжала локоть Дамира чуть сильнее, чувствуя под дорогой тканью сталь его мышц.

Если бы я не знала его, не спала с ним в одной постели, не видела его без маски, я бы подумала, что он спокоен как удав, переваривающий кролика. Его лицо было непроницаемым. Холодным. Жестким. Он кивал знакомым, пожимал руки, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Но я знала.

Я чувствовала, как напряжено его тело. Он был как взведенный курок. Как натянутая тетива. Если бы я не устроила ту провокацию в машине, если бы не переключила его внимание с «убить брата» на «наказать жену», он бы сейчас фонил агрессией так, что счетчики Гейгера зашкаливали бы.

А так… Сейчас он думал не о тендерах. Он думал о том, что на мне нет белья. И эта мысль — темная, тягучая, животная — заземляла его. Он был зол, да. Но это была контролируемая злость мужчины, который хочет свою женщину, а не слепая ярость берсерка.