— Рома! — рявкнул из глубины дома голос мамы. — Кто там пришел?

— Кирка приехала! — гаркнул он в ответ. — И мужика какого-то притащила! Говорит, муж!

Из кухни послышался грохот, будто кто-то уронил кастрюлю.

— Проходи, — Рома хлопнул Дамира по плечу своей тяжелой лапой так, что обычный человек сложился бы пополам. Дамир даже не шелохнулся, только брезгливо скосил глаза на руку брата.

Я взяла Дамира за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают мои до боли.

— Ты как?

— Я пытаюсь понять, — ответил он тихо, наклоняясь к моему уху, — это у вас такой вид психологического насилия или вы реально так общаетесь?

— Мы так живем. Добро пожаловать в семью, дорогой. Держись. Там еще четверо таких же. И ради бога не принимай все близко к сердцу, то что они говорят.

Мы прошли дальше по коридору, где половицы скрипели под ногами так жалобно, словно умоляли о пощаде. Воздух в доме был густым, плотным, настоянным на запахе жареного лука, старой древесины, мужского дезодоранта и какой-то неуловимой, уютной тесноты.

Гостиная, в которую мы попали, была крошечной для того количества тестостерона, что в ней находилось. Обои в цветочек, явно поклеенные еще при царе Горохе, местами отходили от стен, а в углу бормотал старый телевизор. Но главным элементом интерьера была не мебель.

Главным было то, кто на ней сидел.

Диван, старый, продавленный, накрытый пледом в клетку, казалось, сейчас треснет по швам и рассыплется в труху. На нем, плечом к плечу, как атланты, уставшие держать небо, сидели мои братья.

Четверо. Плюс Рома, который зашел следом за нами, перекрыв собой единственный путь к отступлению.

Они были огромными. Не просто высокими или спортивными, как Дамир. Они были широкими, монументальными, словно их вытесали из цельных кусков гранита. Их отец, покойный, был мужиком мощным — кузнецом работал, подковы гнул голыми руками. И сыновья пошли в него. Генетика в нашей семье не отдыхала, она пахала в три смены, штампуя богатырей.

Виталик, самый старший, с бородой лопатой, чистил мандарин, и в его лапище фрукт казался оранжевой ягодой. Близнецы, Пашка и Сашка, спорили о чем-то, толкая друг друга локтями, отчего диван жалобно стонал. И самый младший, Димка, который был всего на год старше меня, но уже раздался в плечах так, что в дверные проемы проходил боком.

Когда мы вошли, в комнате повисла тишина. Четыре пары глаз — таких же голубых и наглых, как у меня — уставились на Дамира.

Дамир замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки. Он привык к совещаниям с акулами бизнеса, к словесным дуэлям с бандитами в дорогих костюмах. Но здесь… Здесь он оказался в клетке с медведями. В его идеально сидящем джемпере, с укладкой и часами за миллион он смотрелся как инородное тело, как бриллиант, упавший в тарелку с пельменями.

— Опа, — сказал Виталик, закидывая дольку мандарина в рот. — Цирк приехал.

— Это что за фраер? — лениво поинтересовался Пашка, оглядывая Дамира с ног до головы с таким видом, будто оценивал, сколько мяса можно получить с этой туши.

— Муж, — повторил Рома из-за нашей спины, и в его голосе слышалось предвкушение шоу. — Кирка замуж выскочила.

Братья переглянулись. Потом синхронно, как по команде, начали подниматься.

Комната мгновенно стала еще меньше. Они встали стеной, заслоняя собой свет из окна, телевизор и вообще всё пространство. Дамир был высоким, метр девяносто, но на фоне этой живой горы мышц в растянутых майках и трениках он казался… изящным.

— Муж, значит? — прогудел Виталик, подходя ближе. Он вытер липкие от сока руки о штаны и протянул ладонь. — Ну здорово, муж. Живой хоть? Или она тебя уже довела, что ты сам сюда пришел сдаваться?

Дамир, к его чести, не дрогнул. Он выпустил мою руку и пожал протянутую ладонь. Жестко, уверенно. Виталик сжал пальцы, проверяя на прочность. Дамир сжал в ответ. У них началась немая дуэль на рукопожатиях, от которой у обоих побелели костяшки.

— Живой, — спокойно ответил Дамир, глядя брату в глаза. — Пока справляюсь.

— Пока, — хмыкнул Сашка. — Это ключевое слово.

И тут зазвенела посуда.

Из кухни, которая виднелась через арочный проем (без двери, потому что дверь Димка вынес плечом еще в девятом классе), вышла мама.

Она вытирала руки вафельным полотенцем. На фоне своих сыновей она казалась статуэткой, но все в этой комнате знали: эта статуэтка сделана из титана и управляет этими пятью танками одним движением брови.

Мама остановилась, уперла руки в бока и окинула нас взглядом. Сначала меня — с прищуром, сканируя на предмет повреждений. Потом Дамира. Долго, въедливо, с головы до пят.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Братья даже дышать перестали, ожидая вердикта.

Мама вздохнула, покачала головой и вдруг выдала, глядя прямо на Дамира:

— Так. Если ты привез её обратно — то зря бензин жег.

— Простите?

— Я говорю: возврата нет. Гарантийный срок истек двадцать лет назад, когда она научилась говорить и перестала молчать. Товар обмену и возврату не подлежит.

Братья грохнули хохотом.

— Мама! — возмутилась я, краснея.

— А что «мама»? Взял — мучайся. У нас в семье правило: что с возу упало, то не вырубишь топором. Или как там… В общем, увози. Назад не приму, у меня только в доме тихо стало, я хоть сериалы слышать начала.

Она повернулась к Дамиру и, уже серьезнее, но с той же специфической искоркой в глазах, добавила:

— Чек не дам, инструкцию по эксплуатации потеряла. Кормить три раза в день, если злая — кидать шоколадку и отбегать на безопасное расстояние. Справишься — молодец. Не справишься — твои проблемы, зятек. Жалобную книгу я сожгла.

Дамир стоял, глядя на мою маму. Я видела, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, потом осознание, а потом… искреннее веселье. Уголки его губ поползли вверх.

— Инструкцию я уже методом тыка составил, Галина… — он сделал паузу.

— Петровна, — подсказала мама. — Или просто теща, если смелый.

— Галина Петровна, — он кивнул, и в этом жесте было уважение. — Шоколадками запася. Возвращать не планировал. Комплектация меня устраивает, даже с дефектами характера.

— О как, — Виталик присвистнул. — «Дефекты характера». Это он тебя, Кирка, еще мягко.

— Ну, раз устраивает, — мама махнула рукой в сторону кухни, где на плите что-то шкворчало и парило, — тогда проходите. Борщ стынет. И вы, оглоеды, — она рявкнула на сыновей так, что они синхронно втянули головы в плечи, — хватит таращиться! Стулья несите! У нас гость.

Она развернулась и ушла командовать на кухню.

Братья тут же зашевелились, потеряв интерес к «дуэли взглядами». Виталик хлопнул Дамира по спине так, что тот качнулся вперед.

— Ну, зятек, пошли жрать. Если ты выжил после Кирки, то мамин борщ тебя точно не добьет. Хотя там чеснока столько, что вампиры за километр дохнут.

Дамир посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Куда я попал?».

— Я предупреждала, — шепнула, беря его под руку. — Это Спарта, муж. Выживает сильнейший.

— Я начинаю понимать, в кого ты такая.

Нет, ну серьезно?

Я стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и чувствовала, как у меня медленно, но верно происходит разрыв шаблона. Мой мир, который и так последнюю неделю напоминал сюрреалистичную картину Дали, окончательно свернул куда-то не туда.

В центре моей убогой гостиной, за шатким столом, который помнил еще школьные уроки моих старших братьев, сидел мой муж. Миллиардер. Владелец «заводов, газет, пароходов».

А напротив него сидел Виталик. И они, черт возьми, боролись на руках.

Дамир выпил мамину фирменную настойку. Ту самую, на кедровых орешках и слезах грешников, от которой даже у привычных мужиков с района глаза на лоб лезут. И не просто выпил — он, кажется, попросил добавки.

И теперь он… смеялся.

Я моргнула. Потерла глаза. Нет, галлюцинация не исчезла.