— Тут ты ошибся, Тагиров, — сказала она тихо, и в ее голосе прозвучала странная, грустная нотка. — Пока ты живешь со мной, жизни спокойной у тебя не будет. Никогда.

Стук боксерских перчаток о тяжелую кожаную грушу эхом разлетался по домашнему спортзалу.

Я вкладывал в каждый удар всю ту злость, непонимание и глухую тоску, которые копились во мне последние двадцать четыре часа.

Мы прилетели вчера вечером. В гробовом молчании доехали до дома. В таком же молчании поднялись на лифте. Кира, даже не взглянув на меня, ушла в гостевую спальню и заперлась там на ключ.

Сутки.

Она не выходила сутки. Я слышал, как она ходила за водой на кухню глубокой ночью, пока я сидел в кабинете и гипнотизировал монитор, но стоило мне выйти в коридор — дверь ее комнаты захлопнулась прямо перед моим носом.

— Ты сейчас грушу пробьешь, — лениво заметил Ильдар.

Он сидел на скамье для жима, болтая ногой и потягивая мой изотоник. Вид у него был, как обычно, довольный и слегка ехидный.

Я нанес последний, сокрушительный удар, остановил раскачивающийся снаряд плечом и, тяжело дыша, стянул перчатки. Пот градом катился по лицу.

— Она не разговаривает со мной, — бросил я, хватая полотенце. — Вообще. Игнорирует, как пустое место.

— Ну, учитывая, что ты обычно используешь слова как кувалду, может, оно и к лучшему? Тишина — золото.

Я швырнул перчатки на пол и сел рядом с ним, опираясь локтями о колени.

— Я ей, блять, в любви признался! Прямым текстом! В самолете! Сказал: «Люблю, не могу, хочу быть с тобой». А она мне что? «Ты меня бросишь», «Я тебе не верю», «Это просто гормоны и адреналин».

Я провел ладонью по мокрым волосам, чувствуя, как снова закипаю.

— Ну вот что с ней не так, Ильдар? Я ей душу вывернул, а она туда плюнула и сказала, что это «похоть». Я для нее горы сворачиваю, Амирова нашел, Карима уничтожаю, пылинки с нее сдуваю… А она смотрит на меня как на врага народа.

Ильдар медленно открутил крышку бутылки, сделал глоток и посмотрел на меня с выражением глубокого сочувствия, смешанного с желанием поржать.

— Дамир, брат, вот честно… — он покачал головой. — Я тебя сто лет знаю. Мы с первого курса вместе, я видел тебя в разных ситуациях. И с бабами, и с бандитами, и с министрами.

Он сделал паузу, выдерживая драматический момент.

— Так вот. Будь я бабой и услышь я такое от тебя… тоже не поверил бы. Вообще. Ни единому слову. Наверное, еще и полицию вызвал на всякий случай.

Я замер, глядя на него с искренним недоумением.

— Почему?

— Да потому что ты не умеешь говорить «я тебя люблю», Дамир! — Ильдар хохотнул. — Ты умеешь говорить: «Я тебя купил», «Я тебя завоевал» и «Теперь ты моя собственность, сопротивление бесполезно».

— Я так не говорил.

— Да ладно? — он приподнял бровь. — Давай, расскажи, как это было. Ты встал на одно колено? Были свечи? Шампанское? Или ты орал на нее, зажав в углу?

Я отвернулся, чувствуя, как уши начинают предательски гореть.

— Мы спорили. Она меня выбесила. Сказала, что пьет таблетки, чтобы не залететь от меня.

— О, классика! — Ильдар хлопнул себя по колену. — То есть, ты в разгар скандала, когда она в защитной стойке, орешь ей признание в любви? Дамир, это звучит не как «я тебя люблю», это звучит как «я тебя сломаю, даже если придется использовать запрещенные приемы типа чувств».

— Но я правда чувствую…

— Я верю, брат. Я вижу. Ты на нее смотришь так, как голодный волк на… нет, не на овцу. Как волк на волчицу. Ты готов глотку перегрызть любому за нее. Но она-то этого не знает.

Ильдар стал серьезным.

— Посмотри на ситуацию ее глазами. Ты нашел ее в стрип-клубе. Купил. Привез в дом как реквизит. Использовал, чтобы позлить бывшую. Потом выяснилось, что она дочь твоего потенциального партнера, и ты тут же это использовал. А теперь, когда вы переспали, ты говоришь «люблю». Знаешь, как это выглядит для нее?

— Как?

— Как будто ты просто хочешь закрепить сделку. Типа: «Окей, тело я получил, теперь надо забрать душу, чтобы она точно никуда не делась». Ты же бульдозер, Дамир. Ты прешь напролом. А она — ежик. Она иголки выпустила и сидит в обороне. А ты пытаешься этого ежика раздавить своей «любовью».

Я молчал. Слова друга били по самолюбию, но, черт возьми, в них была логика. Железная, обидная логика.

— И что мне делать? Я не умею по-другому. Я не умею… вот это всё. Цветочки, свидания, сюси-пуси.

— А придется научиться. Она девочка нежная, хоть и дерзкая. Братан, ей двадцать лет. Она девчонка совсем. Хоть и…

— Заткнись.

— Понял. Молчу. Так вот о чем я… ах, да. Поухаживай за ней.

— Ухаживать? — я скривился. — Мы женаты, Ильдар.

— Фиктивно! — напомнил он. — В ее голове вы партнеры по бизнесу, которые случайно потрахались. Тебе нужно перевести это в статус «отношения».

— Я сказал ей, что отменил контракт.

— Ты сказал! Опять ты сказал, ты решил, ты постановил! — Ильдар закатил глаза. — Дамир, женщины любят ушами, но верят поступкам. Не тем поступкам, где ты кого-то уничтожаешь ради нее. А тем, где ты делаешь что-то для нее лично. Без выгоды. Без пафоса. На свидание пригласи, цветы подари. Что ей нравится? Какие цветы она любит?

Я застыл, держа полотенце в руках.

Вопрос был простым. Элементарным. Любой нормальный парень, который встречается с девушкой хотя бы неделю, знает ответ.

— Какие цветы она любит? — переспросил, чувствуя, как в голове образуется звенящая пустота.

Я начал лихорадочно перебирать в памяти моменты. Вот она в клубе — латекс и холод. Вот она дома — в моей футболке ест оладушки. Вот она на свадьбе — в розовом и с голым животом.

Я помнил ее уровень сахара. Помнил, где лежит ее шприц-ручка. Помнил, как она пахнет. Помнил каждый изгиб ее тела.

Но цветы?

— Я не знаю. Красные?

Ильдар закрыл лицо ладонью и издал звук, похожий на стон раненого бизона.

— «Красные» — это не сорт, Дамир. Это цвет. Розы? Пионы? Тюльпаны? Может, она вообще кактусы любит? Или у нее аллергия на пыльцу, и ты своим веником ее убьешь?

— Нет у нее аллергии, — задумался — Наверное.

— Наверное? Ладно. Тяжелый случай. План Б. Позвони ее подруге. Спроси у нее, о чем мечтает Кира, чего хочет, какой у нее вишлист. У всех девчонок есть чатики, где они кости перемывают мужикам и обсуждают подарки. Позвони и узнай.

Я молчал, комкая полотенце в руках.

Ильдар убрал руку от лица и уставился на меня.

— Ну? Чего ждешь? Звони.

— Кому?

— Подруге! Маше, Даше, Глаше! Кто там у нее? С кем она трещит по телефону?

— Я не знаю, — выдавил, чувствуя себя полным идиотом. — Я не знаю, есть ли у нее подруги.

— В смысле?

— В прямом, Ильдар! В клубе ее ненавидели, она там была одиночкой. В университете… я видел, как она общалась с какими-то девчонками, когда забирал ее, но имен не знаю. Я никогда не слышал, чтобы она с кем-то говорила по телефону, кроме матери.

Ильдар медленно опустил бутылку с водой на пол. Встал со скамьи. Подошел ко мне вплотную, заглядывая в глаза с выражением крайнего недоумения.

— Так. Стоп. Давай-ка проверим глубину твоего падения. Какой у нее любимый цвет?

Я открыл рот. И закрыл.

— Какую музыку она слушает, когда ей грустно? — продолжал наседать друг, делая шаг ко мне. — О чем она мечтала в детстве? Какой у нее размер ноги, черт подери, кроме того, что он «маленький»? У нее есть аллергия на что-то, кроме твоей тупости?

Тишина.

Гробовая тишина в спортзале. Я стоял, сжимая полотенце, и понимал, что не могу ответить ни на один, мать его, вопрос.

Я совершенно не знал Киру.

Ильдар смотрел на меня несколько секунд, а потом с силой швырнул свое полотенце на пол.

— Ну ты и баран, Дамир! — взорвался он. — Просто сказочный, эталонный баран! Ты орешь ей про любовь, про «душу наизнанку», а сам даже не поинтересовался, чем живет человек, с которым ты спишь!