— Это было ради твоего будущего…

— У меня нет будущего с тобой, Дамир! — я толкнула его в грудь обеими руками. — Потому что для тебя я — проект. Успешный стартап «Кира». Ты нашел сырье в «Империи», огранил его, добавил родословную и теперь любуешься результатом! Тебе не я нужна была там, в самолете, когда ты говорил про любовь. Тебе нужно было подтверждение, что твоя инвестиция — высшего качества!

Дамир замер. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки.

— Ты правда так думаешь? После всего, что между нами было? Ты думаешь, я считал проценты прибыли, когда трахал тебя?

— Не смей… — я замахнулась, но он перехватил мою руку.

— Нет, ты слушай! — он притянул меня к себе, почти вжимая в дверь. — Я вытащил тебя из той грязи не ради Амирова! Я знать не знал, кто твой отец! Я полюбил девчонку, которая щелкала мужиков по носу и плевала на мои деньги! Я сделал тебя Амировой только для того, чтобы такие мрази, как мой брат, больше никогда не смели называть тебя шлюхой! Чтобы ты могла войти в любой зал и смотреть на них сверху вниз! Это, по-твоему, «проект»⁈

— Да! — выплюнула я ему в лицо, и слезы, которые я так старательно сдерживала, всё-таки хлынули из глаз. — Потому что ты не дал мне выбора! Ты забрал мою единственную ценность — мою личную историю. Мою правду. Ты заменил её своей красивой ложью про «воссоединение семьи». Ты купил мне отца, Дамир. Ты купил мне статус. Но ты забыл купить моё согласие!

Я рванулась, пытаясь высвободиться, и на этот раз он отпустил. Отшатнулся, словно я его ударила током.

— Я хотел, чтобы у тебя было всё, — прошептал он, и в его голосе я впервые услышала что-то, похожее на поражение. — Всё то, чего тебя лишили.

— А я тебя об этом просила? Какой был уговор Дамир? Я помогаю тебе победить твою семью, помогаю обрести свободу. Отомстить. Там разве было, что ты должен искать мне отца? Давать мне фамилию, родословную? Нет.

Я подхватила лямку рюкзака, которая сползла с плеча.

— Отойди от двери. Пожалуйста. Если в тебе осталось хоть капля того человека, которого я… — осеклась, — Просто дай мне уйти.

Дамир смотрел на меня. Долго. Тяжело. Его дыхание было прерывистым, на скулах ходили желваки. Я видела, как он борется с собой, как в нем сражается инстинкт собственника и что-то новое, болезненное.

Он медленно отошел в сторону.

— Куда ты пойдешь?

— Тебя это не касается.

— Кира, если ты сейчас выйдешь… контракт будет считаться расторгнутым. Ты не получишь ни копейки. Никакой квартиры, никакой школы танцев. Всё, что я сделал — обнулится.

Остановилась на пороге и обернулась, а потом… просто рассмеялась.

— А вот и показалось истинное лицо.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается холодное, пустое спокойствие. Словно перегорел последний предохранитель.

— Ты думаешь, ты меня напугал? Думаешь, девчонку, которая питалась гречкой и считала копейки на инсулин, можно напугать бедностью?

Я стянула с безымянного пальца кольцо.

— Я пришла в этот дом с одним рюкзаком, Дамир. С ним и уйду. Я не привыкла к роскоши, так что ломки не будет. А вот ты… — я положила кольцо на тумбочку. — Ты только что доказал, что ничем не отличаешься от своего брата. И от моего биологического папаши. Для вас люди — это активы. А если актив начинает сбоить — вы перекрываете финансирование.

— Кира, я не это имел в виду… — он сделал шаг ко мне, но я выставила руку ладонью вперед.

— Не надо. Не исправляй. Ты сказал ровно то, что думал. «Контракт расторгнут». Окей. Принято.

Я развернулась к двери.

— Ты не выживешь одна, — бросил он мне в спину. В его голосе уже не было угрозы, только глухое отчаяние, замаскированное под рациональность.

— Значит так тому и быть.

Две недели.

Четырнадцать дней я жила в режиме «овощ на грядке». Мой ареал обитания сузился до продавленного дивана в маминой гостиной, маршрут — «диван — холодильник — туалет».

Я сидела, поджав ноги, в старых трениках (которые, кажется, помнили еще мою школьную физкультуру) и методично уничтожала миску с солеными семечками. На экране старенького телевизора шла какая-то бесконечная турецкая мелодрама, где герои страдали так красиво и громко, что мне хотелось кинуть в них тапком.

— И долго ты еще собираешься изображать памятник скорби? — раздался над ухом голос мамы.

Она прошла мимо, задев меня бедром, и плюхнула на стол стопку выглаженного белья.

— Мам, не начинай, — буркнула, сплевывая шелуху в кулак.

— А я и не начинаю, я заканчиваю! — мама уперла руки в бока, загораживая мне обзор на страдающего турецкого красавца. — Две недели, Кира! Две недели ты сидишь тут, место занимаешь, кислород переводишь. Нам и самим тесно, Пашка вон на раскладушке спит из-за тебя, горбатый скоро станет! И когда ты собираешься вернуться к мужу?

Я закатила глаза.

— Мам, я дочь твоя, вообще-то. Не стыдно родную кровинку выгонять? Побойся бога. У меня, может, душевная травма.

— Травма у нее. Травма — это когда перелом открытый. А у тебя — дурь в голове. Ну поругались, с кем не бывает? Он же звонит постоянно! Телефон твой вибрирует, как припадочный, уже со стола падает. Ответь уже, поговорите как люди.

Я посмотрела на свой телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Дамир звонил. И писал. Много. Но я не читала. Я боялась, что если услышу его голос или прочитаю очередное «я все решу», то просто сдамся. А сдаваться я не собиралась.

— Нам не о чем разговаривать.

— Ой, да брось ты эти свои штучки, — мама присела на край кресла. — Мужик он видный, серьезный. Ну, накосячил где-то, бывает. Ты хоть расскажи, что случилось-то? Изменил тебе, что ли?

В комнате повисла тишина. Рома, который сидел в углу и чинил какой-то удлинитель, поднял голову. Его взгляд стал тяжелым.

— Если изменил, ты только скажи. Братья быстро ему причиндалы поотрывают. У нас разговор короткий. Ты только маякни, а то молчишь как партизан на допросе.

— Да не изменял он мне! Дело не в бабах! Дело в… принципах!

— В принципах? — переспросил Рома, ковыряя отверткой в розетке. — Это что за валюта такая? На неё хлеб купишь?

— Ты что ли изменила? — вдруг вклинился Пашка, который зашел в комнату.

Я поперхнулась семечкой.

— Нет! — прорычала, сверкая глазами. — Вы за кого меня принимаете? Семейка Адамс, блин!

— Ну а чего тогда? — не унимался Пашка. — Мужик при деньгах, не пьет, не бьет, тещу уважает. Чего тебе не имется?

— Отстаньте! — я накрыла голову подушкой. — Я в депрессии!

В этот момент входная дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. По коридору прогрохотали тяжелые шаги, сопровождаемые сбивчивым, сиплым дыханием.

В гостиную влетел Виталик.

Он был красный, взъерошенный, глаза горели, как у безумного, а грудь ходила ходуном, словно он бежал марафон от самой Москвы.

— Включи… — прохрипел он, тыча пальцем в телевизор. — Новости… Быстро!

— Ты чего, Виталь? — удивилась мама. — Война началась?

— Хуже! То есть… лучше! Кирка! — он уставился на меня, пытаясь отдышаться. — Ты… Ты почему молчала⁈

— О чем? — высунулась из-под подушки.

— Про Амирова! — заорал он, наконец набрав воздуха. — Про то, что он твой папаша! И что он тебя признал! Официально!

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.

— Откуда ты…

— Да весь интернет гудит! — Виталик выхватил у меня пульт и начал судорожно переключать каналы. — Везде! Во всех новостях! «Строительный магнат Рустам Амиров объявил о воссоединении с дочерью»! «Кира Тагирова — наследница двух империй»!

Он нашел новостной канал. И действительно. На экране была фотография с того самого вечера. Я, Дамир, Амиров. И заголовок бегущей строкой.

Братья замерли. Рома выронил отвертку. Пашка открыл рот.

— Охренеть… — выдохнул Рома. — Это что получается… Мы теперь родственники олигарха?

— Мы теперь в шоколаде! — завопил Виталик, подпрыгивая на месте (люстра жалобно звякнула). — Кирка! Ты понимаешь, что это значит⁈ Это ж бабки! Это связи! Он же пол-Татарстана держит!