— И как… как Амиров узнал?

— Я же говорил, у него лучшая служба безопасности, — Дамир усмехнулся, но улыбка была хищной. — Рустам не дурак. Он знал, на ком женат, и поставил ее телефоны и счета на жесткий контроль сразу после того приема. Когда ее люди попытались перевести аванс пиар-агентству Карима, безопасники Рустама это перехватили.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как бьется сердце.

— Охренеть…

— Рустам приехал ко мне в тот же вечер. Он показал мне распечатки. И сказал, что свое слово держит. Он обещал, что защитит тебя. И если угроза исходит от его собственной жены — он вырежет эту угрозу с корнем.

— Поэтому развод?

— Да. Жесткий, с брачным контрактом, по которому она получит минимум. Он вышвырнул ее из дома на следующий же день. Для него предательство крови — это точка невозврата. В этом, — Дамир с теплотой посмотрел на меня, — вы с ним чертовски похожи, Ветрова.

Я сидела, переваривая информацию. Мой биологический отец, человек, которого я заочно ненавидела всю жизнь, разрушил свой двадцатилетний брак за один день. Просто потому, что его жена попыталась уничтожить меня. Девочку, которую он толком и не знал.

Я снова перевела взгляд на столик у окна.

Амиров смотрел на маму. Без спеси, без той тяжелой монументальности, с которой он общался со мной и Дамиром. Он смотрел на нее так, словно она была единственным человеком в этом мире, перед которым ему не нужно носить броню. А Галина Петровна… она сидела с прямой спиной, но ее глаза светились.

Они не склеивали разбитую чашку. Они просто поняли, что спустя двадцать лет у них появился шанс выпить из новой.

— Знаешь, Тагиров, — я сделала большой глоток воды, пытаясь унять дрожь. — Моя жизнь до встречи с тобой была бедной, нервной, но понятной. А теперь это какой-то турецкий сериал, написанный не очень хорошим сценаристом.

Дамир наклонился вперед, и его рука снова скользнула по моему бедру. На этот раз выше. Гораздо выше. Его глаза мерцали в полумраке ресторана темным, обещающим огнем.

— Я обещал тебе, что со мной не будет скучно, заноза.

— И ты сдержал слово, — фыркнула, но губы сами растянулись в улыбке.

Я перевела взгляд на своего невыносимого, деспотичного, ревнивого, но абсолютно моего мужа. Почувствовала, как страх и тревога окончательно отпускают меня, оставляя только теплое, щемящее чувство внутри.

— Дамир?

— Мм?

— Если ты сейчас не уберешь руку с моей ноги, мы не дождемся десерта. Потому что я затащу тебя в туалет этого пафосного ресторана. И тогда скандала нам точно не избежать.

В глазах Дамира вспыхнул пожар. Он медленно отодвинул свой бокал, бросил на стол пару крупных купюр, даже не глядя на счет, и встал, подавая мне руку.

— К черту десерт, — хрипло сказал он, поднимая меня со стула. — Хочу в туалет.

— Это не фуксия, Дамир. Это «безумная малина»! И она идеально подходит для акцентной стены в гостиной.

Я стоял посреди нашего строящегося загородного дома, засунув руки в карманы брюк, и мрачно глядел на кусок гипсокартона. Он был выкрашен в цвет, от которого у здорового человека начиналась эпилепсия, а у меня, привыкшего к строгим монохромным тонам, тихо кровоточили глаза.

В голове билась только одна мысль: за что?

В чем именно я так сильно провинился в прошлой жизни? Может, я был диктатором, который на законодательном уровне запрещал людям радоваться? Или я был тем самым садистом, который придумал налоги? Потому что другого рационального объяснения, почему мне в жены досталась эта женщина, у меня нет.

Она — мое наказание. Мой личный, персональный, очень громкий, непредсказуемый и невероятно ярко одетый ад.

— Кира, — произнес я, мысленно досчитав до трех. Этот дзен вырабатывается только после года жизни на одной территории с психопаткой. — Если мы покрасим стену в «безумную малину», мои партнеры, приходящие на ужин, решат, что мы открыли здесь филиал цирка. Или бордель для дальтоников. Третьего не дано.

— Твои партнеры — скучные сухари! — парировала она, возмущенно взмахнув кисточкой. Капля этой неоновой дряни едва не заляпала мой пиджак, но я даже не дрогнул. — Им полезно будет увидеть немного цвета. Это добавит жизни в твой бетонный бункер!

— Это не бункер, Ветрова. Это хай-тек. Минимализм.

— Это склеп, Дамир! — она уперла руки в бока, всем своим видом выражая готовность идти на баррикады. — И я сделаю из него дом, даже если мне придется перекрасить тебя самого, пока ты спишь!

Она фыркнула, развернулась на каблуках — да, она ходила по стройке, среди бетонной пыли и арматуры, на гребаных шпильках, потому что «я должна чувствовать высоту, не мешай мне творить!» — и пошла терроризировать прораба насчет формы панорамных окон.

Я смотрел ей вслед. На ее обтягивающие джинсы, на эту невозможную, гипнотическую походку от бедра, на волосы, которые сияли светлым золотом в лучах солнца, пробивающегося сквозь строительные леса. Смотрел и понимал, что абсолютно, безнадежно пропал.

Прошел год.

Триста шестьдесят пять дней с того момента, как я решил, что самый умный. С того дня, как я купил себе жену-актрису, чтобы отомстить семье, выполнить условия деда и утереть нос брату. И триста шестьдесят четыре дня с того момента, как я осознал, что на самом деле это она купила меня. Купила с потрохами. Без права возврата, обмена и апелляции.

Она не стала моим счастьем в том ванильном, приторном смысле, о котором пишут в женских романах. У нас не было никаких «они жили душа в душу и умерли в один день, держась за руки». Мы жили в режиме «дуло к виску». Она — бывшая стриптизерша с диабетом, нулевым инстинктом самосохранения и характером бойцового бультерьера. Я — циничный бизнесмен с замашками тирана и привычкой все контролировать. По всем законам логики мы абсолютно не подходили друг другу. Мы спорили до хрипоты, мы орали, мы били посуду (я уже сбился со счета, сколько сервизов мы сменили), а потом мирились так, что соседи в нашем элитном ЖК при встрече в лифте деликатно отводили глаза и краснели.

Но, черт возьми… Я никогда в своей жизни не чувствовал себя более живым, чем в этот год.

Я подошел к окну, заложив руки за спину. На участке ландшафтные дизайнеры с лицами мучеников пытались воплотить в жизнь очередную гениальную идею моей жены. «Сад камней, но чтобы камни были живыми, Дамир, ну ты понимаешь! Пусть они дышат!». Парни не понимали, но щедрая предоплата заставляла их кивать и таскать валуны с места на место.

Моя семья…

Я усмехнулся. Холодно и без сожалений.

Всем, наверное, интересно, почему я так спокойно перешагнул через них. Многие, узнав мою историю, цокали языками и говорили: «Дамир, как так можно? Это же твоя семья, кровь не водица, нужно уметь прощать».

Вот только это была не просто семья. Это был механизм по подавлению воли.

Отец всю жизнь пытался меня прогнуть. Для него я был не сыном, а куском глины, из которого он лепил удобного себе солдата. Он никогда не слушал, чего хочу я. Все началось, когда мне было двенадцать. Я тогда загорелся музыкой, подошел к нему и робко попросил нанять репетитора — хотел научиться играть на гитаре. Знаете, что он сделал? Высмеял меня за семейным ужином. Назвал клоуном и бродячим музыкантом, а на следующий день молча всучил расписание дополнительных, ежедневных занятий по деловому английскому и экономике. Гитару мне так и не купили.

В восемнадцать я попытался взбунтоваться по-настоящему. Влюбился, начал встречаться с девочкой. Обычной девчонкой, не из «нашего элитного круга». Когда отец об этом узнал… В общем, девочка крупно попала. Я до сих пор не знаю всех деталей, но ее семье так жестко и прозрачно намекнули на проблемы с бизнесом и законом, что они собрали вещи и уехали из города через неделю.

Тогда у меня сорвало тормоза. Я напился на какой-то мажорной вечеринке до потери пульса, разнес полдома, влез в драку. Наказание от отца последовало незамедлительно: меня как провинившегося пса выслали учиться за границу. И, естественно, факультет он выбрал сам — строительный, чтобы потом посадить меня на поводок в свой холдинг.