Но он просчитался. Оказавшись вдали от его надзора, я в первый же месяц тайком забрал документы со строительного и перевелся на IT. Сам платил за жилье, жрал дешевые макароны, спал по три часа в сутки, но учился тому, что было нужно мне. Когда я вернулся с дипломом, меня ждало «тепленькое» кресло в отцовской компании и расписанная на десять лет вперед жизнь. Я послал его к черту. Мы с Ильдаром ушли в свободное плавание и открыли свое дело.

Думаете, семья меня отпустила? Как бы не так. Они не успокоились. Отец воспринял это как личное оскорбление и на каждом шагу пытался утопить мой бизнес самыми грязными способами. Они перекрывали нам кредитные линии через знакомых банкиров, натравливали проверки, перекупали наших ключевых клиентов, распускали слухи. Я выжил и построил свою империю только потому, что стал еще жестче и циничнее, чем они.

Так что да… Тот вечер на балу, когда все рухнуло, стал закономерной точкой невозврата.

Рустам Амиров — мой новоиспеченный тесть и, по совместительству, самый страшный кошмар моего отца — сдержал свое слово. Он не стал уничтожать «Алмаз-Холдинг» грубо. О, нет. Амиров оказался художником. Он просто сделал так, что любой проект, за который брался мой братец Карим, начинал буксовать в болоте бюрократии. Бесконечные проверки, внезапные аудиты, налоговые, проблемы с поставщиками, которые вдруг разрывали контракты в одностороннем порядке. Амиров душил их нежно, методично, с широкой улыбкой, показывая всей Москве, что бывает, когда трогаешь его кровь.

А я ушел. Оставил им их гниющую империю, их интриги, их крысиные бега и хваленую «стабильность». Я забрал свои активы, вывел все свои патенты и забрал свою жену.

Злился ли я тогда? Да. Первые пару месяцев после разрыва я хотел стереть их в порошок. Ненавидел отца за все эти годы унижений. Ненавидел Карима за его подлость и попытку уничтожить Киру.

Но потом… Потом я как-то ночью зашел на кухню попить воды и увидел Киру, которая в растянутой футболке пыталась научить меня танцевать сальсу в три часа ночи, смеясь так заразительно, что я забыл, зачем вообще пришел. И я понял: мне плевать.

Они — моя кровь, да. Они — мое прошлое. А мое будущее прямо сейчас спорило с прорабом о том, можно ли повесить массивные качели прямо посреди кухни, чтобы «качаться и пить кофе».

Я отпустил их. Оставил вариться в их собственном ядовитом соку.

И яд сработал как часы.

Карим с Региной развелись через три месяца после того знаменательного бала. Оказалось, что их «идеальный брак», построенный на голом расчете, предательстве и статусе, не выдерживает испытания крахом амбиций. Когда запахло жареным, Карим начал пить. Пил по-черному, обвиняя всех вокруг в своих неудачах — отца, меня, Амирова, правительство, — но только не себя.

А Регина…

Я скривился, вспоминая последние светские сплетни, которые мне услужливо подкинул Ильдар. Регина не стала долго играть в жену декабриста. Статус супруги неудачника, теряющего позиции, ей категорически не подошел.

Она изменила Кариму.

Снова.

На этот раз — с каким-то богатым русским «хрычом», как выразилась Кира. Владельцем сети ломбардов или чего-то в этом духе. Мужик был старше её лет на тридцать, лысый, с пузом, которое перевешивало ремень, и полным отсутствием шеи, зато с очень, очень толстым кошельком.

Я видел её фото в светской хронике пару недель назад.

— Господи, она одевается как шлюха, — прокомментировала тогда Кира, нагло заглядывая мне через плечо в планшет и хрустя яблоком. — Нет, серьезно, Дамир. Даже я в клубе выглядела приличнее. У меня хотя бы была концепция. А тут просто стразы на безысходности. Дешево.

Я был с ней полностью согласен. Регина пыталась молодиться, пыталась доказать всему миру и себе, что она всё ещё в игре, всё ещё востребована, но выглядело это жалко. Вымученно.

Я перевел взгляд на свою жену, которая в этот момент что-то яростно доказывала строителю, размахивая руками так, что браслеты звенели.

На Кире была майка, которая, кажется, села при стирке размера на три, открывая полоску живота, и рваные джинсы, висевшие на ее бедрах исключительно чудом.

И знаете что? Я привык.

Честно. Я привык к её безумным нарядам. Они больше не вызывали у меня желания завернуть её в ковер, перекинуть через плечо и вывезти в лес на перевоспитание. Наоборот. Теперь, когда мы появлялись где-то вместе, я ловил дикий, первобытный кайф от того, как на неё смотрят другие мужики.

Пусть смотрят. Пусть давятся слюной, сворачивают шеи и фантазируют.

Потому что они видят только обертку. А вечером, когда мы приезжаем домой и закрываем дверь, эта бешеная, неконтролируемая женщина снимает свои шпильки, забирается ко мне на колени, прячет лицо у меня на груди и превращается в ту самую девочку. В мою девочку, которая когда-то доверила мне свою жизнь. И которая принадлежит только мне.

— Дамир! — ее звонкий голос вырвал меня из размышлений. — Этот прораб говорит, что нельзя снести несущую стену ради барной стойки! Скажи ему, что он не прав! Мы же заказчики!

Я тяжело вздохнул, поправляя манжеты пиджака.

— Иду, дорогая. Иду спасать архитектуру от твоего креатива.

Я подошел к ним. Мужик-прораб, красный как рак, посмотрел на меня с такой мольбой о спасении во взгляде, будто я был архангелом Гавриилом.

— Кира, — я по-хозяйски положил руку ей на талию, притягивая ее теплое тело к себе. — Если мы снесем эту стену, второй этаж вместе с крышей упадет нам прямо на головы. И тогда твоя новая школа танцев, которую мы открываем через месяц, останется без главного спонсора. А я, знаешь ли, планировал перерезать там ленточку.

Она насупилась, забавно сморщив нос, и уставилась на меня своими невозможными, пронзительно-голубыми глазами.

— Ты зануда, Тагиров. Скучный, рациональный, железобетонный сухарь. Никакого полета фантазии.

— Полностью согласен. Я сухарь. Но стену мы все равно сносить не будем.

— Не забывай, — она хищно прищурилась, и ее губы растянулись в торжествующей улыбке. — У меня теперь двойная защита от твоего деспотизма. Папа Рустам подарил мне на день рождения свои акции. Так что технически, я могу выкупить у тебя эту стройку, уволить тебя с должности главного контролера и снести тут всё к чертовой матери!

Я рассмеялся. Громко, искренне, чувствуя, как отступает напряжение рабочего дня.

— Ты не уволишь меня, заноза.

— Это еще почему? Могу и уволить. Я теперь женщина независимая.

— Потому что кто еще в этом мире будет терпеть твой «безумный малиновый»? — я наклонился к самому ее уху. — И кто будет делать тебе уколы, когда ты, увлекшись своими гениальными идеями по сносу стен, снова забудешь поесть? Амиров тебе шприц-ручку таскать не будет.

Она попыталась сохранить суровый, независимый вид. Секунду сверлила меня взглядом, но потом не выдержала. Фыркнула и улыбнулась. Той самой теплой, открытой улыбкой, ради которой я был готов снести не только эту чертову несущую стену, но и весь этот мир, если бы она попросила.

— Ладно. Твоя взяла, манипулятор, — она картинно вздохнула. — Оставляем стену. Но красим её в черный!

— В черный? — я обреченно закатил глаза. — Кира, это гостиная.

— Да. В черный. Как моя душа, когда ты запрещаешь мне есть торт на ночь, — безапелляционно заявила она.

Она поднялась на цыпочки, уперлась свободной рукой мне в грудь и быстро, жадно поцеловала меня в губы, оставляя на них вкус своего блеска.

— Я люблю тебя, деспот.

— И я тебя, наказание мое, — ответил, нехотя отпуская ее губы.

Мы стояли посреди стройки, в пыли, под шум перфоратора где-то на втором этаже, пока прораб с облегчением выдыхал и деликатно отходил в сторону, радуясь, что стена спасена.

— Поехали отсюда, — вдруг шепнула Кира мне на ухо, прижимаясь щекой к моему плечу. — Я устала. И я хочу шаурму. С ананасами.

Я замер.

Мой мозг, привыкший обрабатывать терабайты финансовой информации в секунду, попытался переварить этот гастрономический терроризм, но система выдала критическую ошибку.