— Я выгляжу как жертва, которую упаковали в подарочную бумагу, — пробормотала я, разглядывая свое отражение.

Всё пошло не по плану. Снова.

Мы должны были тихо расписаться в ЗАГСе в двенадцать, сделать пару фото для прессы и поехать на обед к родителям. Но вчера вечером позвонил Рустам Ильич.

Отец Дамира «прознал».

Не знаю, кто ему настучал — может, крыса-Регина, может, его собственные шпионы в ЗАГСе, — но он узнал, что мы планируем «скромную» роспись. И его это взбесило.

«Никаких ЗАГСов, — проревел он в трубку так, что я слышала это даже не на громкой связи. — Тагировы не женятся в казенных коридорах, как нищие студенты. Церемония будет у меня в имении. Завтра. Я все организовал. Только свои. Семья, партнеры, близкий круг. Никакой прессы. Я хочу посмотреть в глаза этой девочке, когда она будет давать клятву перед Аллахом и перед нами».

И вот мы здесь.

Загородная резиденция Тагировых. Огромный особняк, больше похожий на дворец какого-нибудь графа, который грабил крестьян три поколения подряд.

Я проверила сумочку. Глюкометр, инсулин, пара конфет. Сахар 6.0. Нервы на пределе, но пока держусь.

Дверь комнаты, которую мне выделили для сборов («Комната невесты», как пафосно назвал её дворецкий), открылась.

Вошел Дамир.

У меня перехватило дыхание. И дело было не в корсете.

Смокинг. Черный, идеально сидящий смокинг с атласными лацканами. Белоснежная рубашка, бабочка (которую он явно ненавидел, судя по тому, как дернулся кадык, когда он сглотнул). Волосы уложены, пахнет он так, что у меня подкосились колени — смесью дорогого парфюма, свежести и опасности.

Он замер на пороге, увидев меня. Его взгляд скользнул по шелку платья, задержался на бедрах, поднялся к глазам. В этом взгляде не было той насмешки, к которой я привыкла за последние дни. Там было что-то темное. Голодное.

— Ты… — он прочистил горло, закрывая за собой дверь. — Ты выглядишь…

— Как монашка с секретом? — подсказала я, нервно теребя край фаты.

— Как женщина, ради которой можно начать войну, — закончил он, подходя ближе. — Отец будет доволен. Ты выглядишь скромно, но дорого.

— А ты выглядишь как Джеймс Бонд, который пришел украсть секретные коды, а заодно и невесту, — я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Дамир, мне страшно. Там твой отец. Карим. Регина. И еще человек пятьдесят «близкого круга», которые смотрят на меня как на ошибку природы.

Он подошел вплотную и взял меня за руки. Его ладони были теплыми и сухими, в отличие от моих, ледяных.

— Посмотри на меня, Ветрова.

Я подняла глаза.

— Там нет судей. Там зрители. Мы с тобой — главные актеры. Ты помнишь наш договор?

— Восемь секунд, — выдохнула я. — Руки выше талии. Язык за зубами.

— Именно, — он усмехнулся, но как-то напряженно. — Спрей взяла?

— Я съела пачку мятных драже. Если ты меня поцелуешь, у тебя глаза заслезятся от ментола.

— Переживу.

Он сжал мои пальцы чуть сильнее.

— Ты не одна, Кира. Я рядом. Я держу тебя за руку. Если кто-то косо посмотрит — я замечу. Если тебе станет плохо — мы уйдем. Плевать на отца, плевать на церемонию. Ты поняла?

В его голосе звучала такая уверенность, такая стальная защита, что мне вдруг захотелось прижаться к нему и спрятаться в этом смокинге от всего мира. Но я одернула себя. Это роль. Он защищает свои инвестиции.

— Поняла, босс. Идем?

Он предложил мне локоть.

— Идем. Пора устроить шоу.

Мы шли по зеленой лужайке к арке, увитой белыми розами. Звучала живая музыка — струнный квартет пилил что-то классическое и заунывное.

Люди сидели на белых стульях, расставленных рядами. Я чувствовала их взгляды кожей, даже через плотный шелк.

В первом ряду сидел Рустам Ильич. Он выглядел как падишах на троне. Рядом — мама Дамира, вытирающая слезы платочком. И они.

Карим сидел с выражением скучающего превосходства, но его глаза бегали. А Регина… О, Регина была в ударе. Она надела черное. На свадьбу. Черное кружевное платье, словно она пришла на мои похороны, а не на торжество.

Я встретилась с ней взглядом и улыбнулась. Широко, счастливо, как полная дура, влюбленная до беспамятства.

Регина скривилась, будто укусила лимон.

Мы подошли к арке. Регистратор, женщина с голосом, пропитанным сиропом, начала свою речь про корабли любви, бороздящие просторы семейной жизни. Я слушала вполуха, стараясь не упасть в обморок от запаха лилий, которыми была украшена арка.

— … согласны ли вы, Дамир Рустамович…

— Согласен, — его голос прозвучал твердо, как удар молотка судьи.

— … согласны ли вы, Кира…

Я сделала паузу. Драматическую. Почувствовала, как рука Дамира напряглась в моей ладони. Он подумал, что я сбегу?

— Согласна, — выдохнула я, глядя ему в глаза. И добавила шепотом, чтобы слышал только он: — Отрабатываю планшет.

Уголки его глаз дрогнули в улыбке.

— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно провозгласила тетка. — Можете поцеловать невесту!

Зал затих. Это был момент истины. Момент, ради которого все и затевалось. Фотографы (которых все-таки пустили, личного фотографа отца) подняли камеры. Регина подалась вперед, впившись в нас взглядом.

Дамир повернулся ко мне.

Он медленно поднял руки и обхватил мое лицо ладонями. Это не было «руки на талии». Это было интимно. Нежно.

— Восемь секунд, Ветрова, — одними губами произнес он.

И накрыл мои губы своими.

Я ожидала сухого, техничного касания. Ожидала актерской игры.

Но Дамир Тагиров не умел делать что-то наполовину.

Его губы были твердыми, настойчивыми и горячими. Он не просто коснулся меня — он присвоил. В первую же секунду я забыла про мятное драже, про контракт и про то, что вокруг люди.

Он чуть наклонил голову, углубляя поцелуй. Я ахнула, приоткрыв рот, и он тут же воспользовался этим, нарушая правило номер один. Его язык скользнул внутрь, дразняще, властно, встречаясь с моим.

Внутри меня взорвалась сверхновая.

Ноги стали ватными. Я инстинктивно вцепилась в лацканы его пиджака, чтобы не рухнуть. Мое тело предало меня, потянувшись к нему, вжимаясь в его твердость. Шелк платья скользил по его смокингу, создавая электрический разряд.

Это не было притворством. Это была химия, чистая, дистиллированная, от которой сносит крышу.

Три секунды. Пять. Восемь. Десять…

Он не останавливался. Его пальцы запутались в моих волосах под фатой, оттягивая голову назад, открывая доступ. Он целовал меня так, будто мы были одни во вселенной, и я была единственным источником кислорода.

Где-то на периферии сознания я услышала свист и аплодисменты (кажется, это был Ильдар), но они звучали как сквозь толщу воды.

Когда Дамир наконец оторвался от меня, я хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Мои губы горели. Щеки пылали.

Я посмотрела на него. Его глаза были черными, расширенными, дыхание сбитым.

— Это было… не восемь секунд, — просипела я, не узнавая свой голос.

— Увлекся, — хрипло ответил он, и в его взгляде плясали черти. — Спишем на производственную необходимость.

Он повернулся к залу, обнимая меня за плечи железной хваткой, не давая упасть.

Я посмотрела на гостей.

Отец Дамира одобрительно кивал. Мама рыдала от умиления.

А Регина… Регина сидела бледная как смерть, сжав сумочку так, что побелели костяшки. В её глазах была не просто зависть. Там была боль. Она увидела то, что увидела я.

Это не было игрой. По крайней мере, в эти пятнадцать секунд.

— Ты мне должен не планшет, — прошептала я Дамиру, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты мне должен нервную систему. Новую.

— Обсудим, жена, — усмехнулся он. — А теперь улыбайся. На нас смотрят.

Я растянула губы в улыбке, чувствуя вкус его поцелуя и страх. Потому что я поняла одну страшную вещь.

Мне понравилось.

И это было куда опаснее любого диабета.

Поздравления слились в один сплошной гул. Рукопожатия, фальшивые улыбки, пожелания «долгих лет» и «полного дома детей». Я стояла, вцепившись в локоть Дамира, и улыбалась так, что скулы сводило.