В машине было тесно, неудобно и жарко, как в аду. Но нам было плевать.

Я извивалась ужом, пока он лихорадочно расстегивал свои брюки. Мои движения были резкими, нетерпеливыми.

— Иди ко мне, — выдохнул он, и в следующий миг вошел в меня.

Резко. Глубоко. До упора.

Я вскрикнула, запрокидывая голову и ударяясь затылком о крышу авто, но боли не почувствовала. Только ослепляющую вспышку удовольствия. Он заполнил меня целиком, растягивая, присваивая, заставляя забыть, где мы и кто мы.

— Дамир… — простонала я, вцепляясь в его плечи, потому что земля — или в данном случае пол машины — уходила из-под ног.

Это был не тот секс, что в спальне. Это был быстрый, животный голод. Мы стояли на обочине оживленной трассы, мимо проносились машины, а мы сходили с ума в тонированном салоне.

Он двигался мощно. Его руки сжимали мои ягодицы.

Я чувствовала каждый толчок, каждый дюйм, и отвечала ему с той же яростью.

Мы кусались, царапались, хватали ртом воздух. Корсет сдавливал грудь, поднимая её высоко, и Дамир не сводил с неё потемневшего взгляда, пока его рука грубо сминала кружево.

— Моя, — рычал он мне в губы, вдалбливаясь в меня так, словно хотел поставить клеймо изнутри. — Бешеная. Невыносимая. Моя.

Я не могла говорить. Я могла только стонать и двигаться в его ритме, чувствуя, как внутри нарастает лавина. Адреналин от опасности быть замеченными и от его напора смешался в гремучий коктейль.

Разрядка накрыла нас одновременно. Я закричала, заглушая шум трассы, и меня выгнуло дугой в его руках. Дамир зарычал, сжимая меня в стальных объятиях, изливаясь в меня горячими толчками, которые, казалось, никогда не закончатся.

Мы замерли, тяжело дыша, переплетенные конечностями в неудобной позе. В салоне пахло сексом и нашими духами.

Тишина возвращалась медленно. Сначала стук сердца в ушах, потом шум проезжающих машин, потом — его дыхание у меня на шее.

Дамир уткнулся лбом мне в плечо, восстанавливая контроль. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь.

— Ты сумасшедшая, — прохрипел он наконец, не разжимая рук.

Я провела рукой по его взмокшим волосам, чувствуя странную, пьянящую нежность пополам с триумфом.

— Я просто практичная. Теперь мы оба расслаблены. И можно ехать к маме.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах все еще плескалась тьма, но губы тронула кривая ухмылка.

— Одевайся, — скомандовал он, шлепнув меня по бедру. — Пока я не передумал и не развернулся домой.

Я кое-как перебралась обратно на свое сиденье, натягивая злосчастные джинсы. Тело приятно ныло, в голове была звенящая легкость.

Машина остановилась у старых, покосившихся ворот, выкрашенных в ядрено-зеленый цвет. Этот цвет всегда меня бесил, но мама купила пять банок по акции, и с тех пор наш забор сиял как радиоактивный кузнечик на фоне серого подмосковного пейзажа.

— Это здесь? — спросил Дамир, скептически оглядывая наш «родовой замок».

Дом был старым, деревянным, с пристройкой из кирпича, которую мои братья возводили три года, матерясь и проклиная кривые руки друг друга. По сравнению с пентхаусом Тагирова это выглядело как сарай для хранения его газонокосилок.

— Добро пожаловать в реальный мир, Нео, — хмыкнула я, пытаясь разглядеть свое лицо в зеркале заднего вида.

Губы припухли и горели, на шее расцветало красное пятно (вот же мстительный гад!), а волосы выглядели так, будто я ехала, высунув голову в окно. Что, в принципе, недалеко от истины. Я попыталась пригладить этот хаос, но быстро поняла, что без расчески тут делать нечего.

— Я выгляжу как женщина легкого поведения, которую покатали на тракторе.

— Ты выглядишь как женщина, которую хорошо… любили, — исправил Дамир, расстегивая ремень. — И перестань дергаться.

Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим — пахло прелыми листьями, дымом из чьей-то бани и сыростью. Осенняя грязь тут же попыталась засосать мои кроссовки (слава богу, я не надела шпильки, иначе оставила бы их здесь навечно).

Дамир обошел машину и взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими — жестко, уверенно. Он оглядывал двор хозяйским, оценивающим взглядом: тут крыша просела, там забор заваливается. Я видела, как в его голове уже работает калькулятор и план реконструкции.

— Расслабься, Боб-Строитель, — шепнула я, сжимая его ладонь. — Мы здесь не для ремонта. Имей в виду: мои братья — это не совет директоров. Они простых путей не ищут и вежливости не обучены.

— Я справлюсь.

Мы прошли по скрипучим мосткам к крыльцу.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я подняла руку и постучала.

Тишина. Потом послышались тяжелые шаги, от которых, казалось, вибрировали половицы в прихожей.

Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Рома. Мой средний брат.

Он был огромным. Если Дамир был высоким и жилистым, как атлет, то Рома был похож на шкаф, который забыли вынести из спортзала. Широкий, квадратный, в майке-алкоголичке, открывающей забитые татуировками руки, и в трениках с пузырями на коленях.

Рома окинул нас взглядом. Сначала меня — с прищуром, оценивая мой растрепанный вид, опухшие губы и «творческий беспорядок» на голове. Потом перевел тяжелый взгляд на Дамира, который выглядел как инопланетянин в своем дорогом джемпере на фоне нашего облупившегося крыльца.

Губы брата растянулись в кривой ухмылке, обнажив щербинку между зубами.

— О, явилась, — пробасил он, лениво почесывая живот через майку. — Блудная дочь вернулась. Чего, бордель закрыли на санобработку, или тебе отгул дали за стахановский труд?

Я почувствовала, как Дамир рядом со мной мгновенно превратился в камень. Воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Его пальцы выпустили мою ладонь, сжимаясь в кулак, и он сделал резкий, угрожающий шаг вперед.

Он не понимал. В его мире за такие слова бьют морду или уничтожают бизнес. Он воспринял это как прямое оскорбление, которое нужно смыть кровью.

Но я знала Рому. Это был его язык любви. Кривой, грубый, но любовь.

Я быстро выставила руку, упираясь ладонью в твердую, как бетонная плита, грудь мужа, останавливая его рывок.

— Тихо, Волков, свои, — шепнула я ему, чувствуя, как бешено колотится его сердце под моей ладонью.

Дамир замер, сверля Рому уничтожающим взглядом, но с места не сдвинулся.

Я повернулась к брату и расплылась в такой же наглой ухмылке.

— На повышение пошла, Рома. Теперь я там генеральный директор по связям с общественностью. А ты чего в проходе застрял? Раскабанел на маминых пирожках так, что в двери не проходишь, или просто забыл, как ноги переставлять?

Рома загоготал — громко, раскатисто, так, что с крыши, кажется, вспорхнули голуби.

— Язва, — с одобрением констатировал он, наконец отлепляясь от косяка и освобождая проход. — Мелкая, а яду на троих хватит. Заходите, чего встали? Предупреждаю мать злая.

Он посторонился, пропуская нас в темную прихожую, пахнущую старой обувью и жареным луком.

— А это что за франт с тобой? — кивнул он на Дамира, когда мы перешагнули порог. — Охрана? Или ты его в карты выиграла? Вид у него такой, будто он сейчас санитаров вызовет.

Дамир медленно повернул голову к Роме. В тесном коридоре два этих огромных мужика смотрелись как два медведя в одной берлоге.

— Муж, — коротко бросила я, снимая кроссовки.

Рома поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.

— Кто⁈

— Муж, Рома. Законный. Со штампом и кольцом.

Брат перевел взгляд на Дамира, потом на меня, потом снова на Дамира.

— Да ладно? Этот? Тебя? Замуж?

— А что не так? — процедил Дамир ледяным тоном.

Уф, а это мы только в прихожую вошли. Может и правда нужно было приехать одной.

Рома хмыкнул, ничуть не впечатлившись.

— Да нет, все так. Просто я думал, у тебя вкус получше будет, мужик. Она ж бешеная. Мы думали, ее только в цирк сдать можно, тигров пугать.