Господи боже мой. Как я раньше без него жила…

— Ты нарываешься, жена, — прорычал он тихо, вибрирующим баритоном, от которого у меня мурашки побежали по внутренней стороне бедер.

Я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает лицо, но взгляда не отвела. Я буквально чувствовала фантомное касание его рук на своем теле.

В этот момент из гостиной донесся бодрый голос Ильдара, разрушая густую, пропитанную эротикой атмосферу, как кирпич, брошенный в витрину:

— Эй, голубки! Вы там долго еще ворковать будете? Кофе остывает, а графики сами себя не нарисуют!

Я разочарованно выдохнула, чувствуя, как реальность возвращается, окатывая холодной водой.

— О, слышишь? Твой друг пришел. Отлично.

Я бросила платье на кровать и подошла к Дамиру вплотную, почти касаясь его грудью. Подняла руки и начала поправлять воротник его рубашки, намеренно касаясь пальцами горячей кожи на его шее.

— Иди и скажи ему, что у тебя сегодня выходной. Семейные обстоятельства. Форс-мажор. Жена в истерике… или в экстазе. Выбери любой вариант.

Дамир перехватил мою руку, сжимая запястье своими длинными пальцами. Он поднес мою ладонь к своим губам, не отрывая от меня взгляда, полного обещаний, от которых у меня снова перехватило дыхание.

— У меня не бывает выходных, Кира.

— Значит, сегодня будет первый, — я высвободила руку, проведя ладонью вниз по его твердой груди, и ткнула пальцем в грудь — Потому что если ты меня сейчас бросишь одну… Я надену прозрачное платье. И пойду в нем не к маме, а прямо к тебе в офис. Клянусь.

Уголок его губ дрогнул в той самой ухмылке, от которой я теряла волю.

— Шантажистка.

— Учусь у лучших, любимый. Учусь у лучших.

Он закатил глаза, но я видела, что он сдался. И не только из-за шантажа. Он тоже этого хотел. Дамир резко развернулся и пошел в гостиную, чтобы, судя по всему, разрушить день Ильдара и спасти мой.

— Ильдар! — рявкнул он, и в его голосе слышалось нетерпение. — Сворачивайся. Мы уезжаем.

— В смысле⁈ — донесся возмущенный вопль друга. — А отчеты⁈

— А отчеты подождут. У моей жены… — Дамир сделал паузу, и я кожей почувствовала, как он ухмыляется, — … педагогический зуд. И мне нужно срочно его унять.

Я хмыкнула, чувствуя победное тепло внутри, и потянулась за джинсами. Ладно, так и быть. Надену джинсы. Но только сегодня.

В салоне было жарко. Климат-контроль работал на совесть, пытаясь компенсировать промозглую московскую осень за окном, но мне казалось, что температура повышается не из-за печки, а из-за моего собственного нервного напряжения.

Мы ехали к маме. Сказать ей, что я вышла замуж за олигарха, — это одно. Сказать ей, что мой сбежавший папаша нашелся и требует встречи, — это совсем другое. Это как кинуть гранату в костер и ждать, кого первым накроет осколками.

Я поерзала на сиденье, чувствуя, как шерстяное пальто начинает душить.

— Жарко, — буркнула я, расстегивая пуговицы. — Ты можешь убавить? Или ты решил запечь меня заранее, чтобы маме досталось готовое блюдо?

— Не ной, — отозвался Дамир, не отрывая взгляда от дороги. — Тебе полезно прогреться. У тебя руки ледяные.

Я фыркнула и решительно стянула с плеч пальто, отбрасывая его на заднее сиденье.

Освободившись от тяжелой шерсти, я с наслаждением выдохнула, расправляя плечи и потягиваясь.

— Твою мать…

Звук тормозов был коротким, но резким. Машина клюнула носом, и меня качнуло вперед.

Я удивленно повернулась к Дамиру.

— Ты чего творишь? Нам едва в зад не въехали…

Я осеклась, потому что Дамир смотрел не на дорогу. Он смотрел на меня. Точнее, на то, что открылось его взору после того, как я избавилась от верхней одежды.

Его взгляд был черным, тяжелым и, мягко говоря, недобрым. Он скользил по моей груди, которая, надо признать, выглядела весьма эффектно.

На мне были джинсы — те самые, с завышенной талией, которые он так настойчиво требовал надеть, чтобы я выглядела «прилично» перед мамой. Но вот с верхом я решила поэкспериментировать.

Это был корсет. Бельевой, кружевной, телесного цвета с черными косточками. Он утягивал талию и приподнимал грудь так высоко, что казалось, она держится там исключительно на честном слове и силе гравитации. Сверху была накинута расстегнутая рубашка, но она сползла с плеч, открывая весь «вид» целиком.

— Что. Это. Такое? — раздельно произнес Дамир. Его голос упал до той опасной отметки, когда у подчиненных обычно начинается нервный тик.

Я невинно похлопала ресницами, поправляя край корсета, отчего грудь качнулась, и Дамир скрипнул зубами.

— Одежда, Дамир. Элемент гардероба. Называется корсет. Очень модно в этом сезоне.

— Это не одежда, Кира! Это нижнее белье! Ты едешь к матери! Ты в своем уме?

— А что не так? — я искренне (ну, почти) удивилась. — Ты сам сказал: «Надень джинсы». Цитата: «Никаких платьев с разрезами, надень обычные джинсы».

Я хлопнула ладонью по своему бедру, обтянутому денимом.

— Вот. Джинсы. Синие. Плотные. Закрывают ноги полностью. Я выполнила твое требование на сто процентов. Чего ты теперь злишься?

— Я злюсь, потому что ты издеваешься надо мной! — прорычал он. — Я сказал про джинсы, подразумевая, что сверху будет свитер! Или футболка! Или мешок из-под картошки! Но не… это!

Он махнул рукой в сторону моего декольте.

— У тебя там… все наружу!

— Ничего не наружу, — я демонстративно посмотрела вниз. — Все самое важное прикрыто. И вообще, мне нравится. Это стильно. Джинсы и корсет — это классика стрит-стайла.

— Это классика борделя, — отрезал он. — Застегни рубашку. Сейчас же.

— Не хочу.

— Кира!

— Дамир!

Мы снова сверлили друг друга глазами. В машине искрило так, что можно было заряжать телефоны без проводов.

Но вместо того, чтобы отвести взгляд или продолжить бессмысленный спор о пуговицах, я вдруг почувствовала, как злость трансформируется в тягучее, тяжелое желание. Оно накрыло меня еще дома и теперь, подогретое нашей стычкой, требовало выхода.

Я смотрела на его сжатые челюсти, на жилку, бьющуюся на виске, и понимала: мы оба на пределе.

— Знаешь, Тапиров, — промурлыкала я, меняя тон с агрессивного на вкрадчивый. — Ты слишком много говоришь о морали для человека, который сейчас раздевает меня глазами.

Я медленно опустила руку. Моя ладонь легла на его колено, обтянутое дорогой тканью брюк. Я почувствовала, как его мышца под моей рукой мгновенно стала каменной.

— Убери руку, Кира.

— Зачем? — я провела ладонью выше, по внутренней стороне бедра, с наслаждением отмечая, как сбилось его дыхание.

Подалась вперед, игнорируя тесноту салона, и моя рука скользнула к самому центру его выдержки. К ширинке.

И тут моя победная ухмылка стала еще шире.

Там было твердо. Не просто твердо — там был камень. Он был возбужден до предела, и никакие разговоры о «мамином воспитании» не могли этого скрыть.

Я сжала его через ткань, наслаждаясь тем, как он судорожно втянул воздух сквозь зубы.

— Оу, — протянула я с наигранным удивлением, глядя ему в глаза. — А кто это у нас тут такой лицемер? Ругаешь меня за разврат, а у самого «бойцовская готовность»?

Дамир рыкнул. Это был звук зверя, у которого лопнуло терпение.

Он перехватил мою руку, но не убрал её, а с силой вдавил в себя, давая прочувствовать размер проблемы. Его глаза потемнели, зрачки затопили радужку.

— Снимай джинсы, — приказал он. Голос был низким, грубым, не терпящим возражений.

— Что? — я моргнула, хотя сердце уже галопом неслось в груди.

— Снимай чертовы джинсы, Ветрова. Сейчас же. Или я их разорву.

Я усмехнулась, чувствуя торжество. Я выиграла этот спор.

— А теперь признай, — прошептала, потянувшись к пуговице на поясе, — что платье было бы гораздо удобнее.

Он не ответил. Он просто рванул меня на себя, перетаскивая через центральную консоль, не заботясь о том, что рычаг коробки передач впивается мне в бок.