Я медленно перевел взгляд с перекошенного лица брата на свою тарелку, отрезал кусочек сырника и отправил его в рот. Спокойствие — вот что убивает таких людей, как Карим, быстрее пули.

— У тебя галлюцинации на почве ревности, Карим, — произнес я равнодушно, даже не глядя на него. — Вчера я был занят тем, что спасал жизнь своей жене. А твою жену я всего лишь попросил отойти с дороги. Но если тебе нравится фантазировать о том, что я жажду твою женщину… что ж, это, наверное, льстит твоему эго.

— Ты лжешь! — Карим вскочил, упираясь кулаками в стол. — Я видел, как вы шептались в углу!

— Сядь! — рявкнул отец так, что чашки на столе подпрыгнули.

Но тут голос подала Кира.

Она отпустила мою руку, вальяжно потянулась за салфеткой и посмотрела на Карима с выражением искреннего сочувствия, смешанного с брезгливостью.

— Карим Рустамович, — протянула она лениво. — Вы сейчас серьезно? Посмотрите на меня. И посмотрите на Регину.

Она сделала паузу, давая всем время оценить сравнение.

— При всем уважении к… возрасту и опыту вашей супруги, — Кира улыбнулась той самой улыбкой, за которую хотелось убить и поцеловать одновременно, — Дамиру нет никакой нужды смотреть в сторону чужого стола, когда у него дома такой десерт. Не ищите черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Это выглядит… жалко.

Удар был нанесен идеально. Изящно и наповал. Отец крякнул, скрывая усмешку.

Но Карим не сел. Он улыбнулся. Жуткой, торжествующей улыбкой человека, у которого в рукаве припрятан нож.

— А ты вообще заткнись, шлюха подзаборная, — рявкнул он.

Мама ахнула, прижав ладонь к груди. Я начал подниматься, чувствуя, как пелена ярости застилает глаза.

— Карим! — прогремел голос отца.

— Год, отец? Да? — брат проигнорировал его, доставая телефон из кармана. — А ты в курсе, что твоя новоиспеченная невестка — стриптизерша?

В столовой стало тихо, как в склепе, я также медленно сел.

— А вот сейчас будет весело, — сказал я Кире, которая смотрела на меня округлившимися глазами. В них на секунду мелькнул тот самый первобытный страх девочки, которую поймали за руку. — Расслабься, все так, как должно быть. Спину прямо.

Она моргнула. Будто поняла, что я имею в виду, и тут же приняла тот самый вид «победительницы по жизни», с которым она обычно ставила на место пьяных клиентов. Подбородок взлетел вверх, плечи расправились.

Секунда. Две.

Видел, как его шея начинает наливаться густым, багровым цветом. Вена на виске вздулась, готовая лопнуть. Воздух в комнате сгустился до предела.

Спокойно отложил салфетку. Я ждал этого. Рано или поздно это должно было случиться. И, честно говоря, я даже рад, что это случилось сейчас. Маски сброшены.

Отец медленно поднял на меня глаза. В них была чистая, незамутненная ярость.

Он резко, с животным рыком схватил телефон и швырнул его через весь стол. Гаджет пролетел в сантиметре от моей головы и с треском разбился о стену, разлетаясь на куски.

— ПОЗОР! — заревел Рустам Ильич, вскакивая с места и опрокидывая тяжелый дубовый стул.

Мама вскрикнула, закрывая лицо руками. Регина вжалась в спинку стула, но в ее глазах горело злорадство.

— Ты притащил в мой дом девку с шеста⁈ — орал отец, брызгая слюной. Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул фарфор. — Я дал тебе шанс! Я пустил ее за свой стол! Я назвал ее дочкой! А ты смеешься надо мной⁈

Кира дернулась, будто ее ударили.

Я не шелохнулся. Даже не моргнул. Только сжал руку жены крепче, до боли, давая понять: «Сиди. Я с тобой».

— Я не смеюсь, отец, — произнес я ледяным тоном, который перекрывал его крик своей спокойной уверенностью. — Я женился.

— На шлюхе! — визжал отец, теряя человеческий облик. — Ты опозорил семью! Ты опозорил мою фамилию! Тагировы строили репутацию веками! Мы — элита! А ты смешал нас с грязью ради дешевой подстилки, которая крутит задницей перед пьяными мужиками!

Карим стоял в стороне, скрестив руки на груди, и улыбался. Он наслаждался моментом.

— Выбирай выражения, отец, — тихо, но угрожающе предупредил я, поднимаясь во весь рост. — Ты говоришь о моей жене.

— У тебя нет жены! — отец ткнул в меня пальцем, его лицо пошло красными пятнами от натуги. — У тебя есть грязь под ногами!

В комнате повисла звенящая тишина.

Я медленно, очень спокойно поправил манжету рубашки.

— Зато моя, — я усмехнулся, глядя отцу прямо в глаза. В этой усмешке не было веселья, только холодное принятие факта. Я выбрал свою сторону.

Я отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен. Навсегда. Перевел взгляд на маму, которая сидела, прижав салфетку к губам, и беззвучно плакала. Мне было жаль её. Она была единственной в этом доме, у кого осталось сердце, но у неё никогда не было голоса.

— Спасибо за завтрак, мама, — произнес я мягко. — Но нам пора. У нас медовый месяц.

Глаза Киры округлились, но она промолчала, только сильнее сжала мою руку.

Я развернулся и повел её к выходу. Мы шли сквозь огромный холл, мимо испуганной прислуги, под аккомпанемент тяжелого, хриплого дыхания отца за спиной. Он больше не кричал. Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика.

Мы вышли на крыльцо. Дверь за нами закрылась с глухим, тяжелым стуком, отрезая нас от прошлого.

Мы ехали молча.

Точнее, я летел. Стрелка спидометра давно перевалила за сто сорок, но мне казалось, что мы ползем. Я выжимал из мотора все, на что он был способен, желая оказаться как можно дальше от этого проклятого особняка, от перекошенного лица отца и торжествующей ухмылки Карима.

В салоне стояла гробовая тишина. Только гул двигателя и шум шин по асфальту.

Я бросил быстрый взгляд на Киру.

Она сидела, вжавшись в пассажирское кресло, обхватив себя руками за плечи. Она не плакала. Она смотрела в одну точку перед собой — на серую ленту дороги. Её лицо было белым, как мел, и совершенно пустым. Ни злости, ни сарказма, ни той искры, что была там полчаса назад.

Я чувствовал странную смесь торжества и глухого раздражения.

Торжество — потому что я, наконец, сделал это. Я разорвал пуповину. Я ушел, хлопнув дверью так, что у них, наверное, штукатурка с потолка посыпалась. Я выбрал свою сторону.

А раздражение… Раздражение вызывала она.

Чего молчит? Я защитил её. Я не отрекся от неё перед отцом, хотя мог бы сказать, что не знал о её прошлом. Я назвал её своей женой. Я увёл её оттуда.

— Ты использовал меня, — вдруг произнесла она.

Голос был тихим, ровным, безжизненным. Он прозвучал так неожиданно в гуле мотора, что я не сразу понял смысл.

— Что?

Она медленно повернула голову. В её глазах плескалась такая черная, тягучая боль, что мне на секунду стало не по себе. Но я тут же задавил это чувство.

— Ты знал, что Карим всё раскопает, — сказала она чуть громче. — Ты знал, что это произойдет сегодня. Ты специально притащил меня туда, зная, что я — красная тряпка для быка. Ты использовал меня как живой щит, чтобы спровоцировать отца на разрыв.

Я хмыкнул, крепче сжимая руль.

— По-моему, для тебя это не секрет, — ответил я сухо, глядя на дорогу. — Я тебе плачу, Кира. Естественно, я тебя использую.

Слова вылетели легко, привычно. Это было грубо? Да. Жестко? Безусловно. Но мы ведь договаривались. Она хотела бизнес? Пусть получает бизнес. В большом бизнесе людей используют, это аксиома. Я плачу ей не за красивые глаза, а за то, чтобы она принимала удары на себя.

— Это контракт, — добавил я, видя, что она молчит. — Ты выполняешь функцию. Я плачу деньги. Не надо делать из этого трагедию. Мы оба получили то, что хотели. Я — свободу от семьи, ты — обеспечение.

Я ожидал, что она огрызнется. Съязвит. Скажет что-то в своем стиле про «деспота» и «тирана».

Но вместо этого она закричала.

Это был не крик — это был взрыв. Словно внутри неё лопнула пружина, которую сжимали весь этот бесконечный день.