Я вспомнил наш разговор.

Сразу после того, как наш джет приземлился в Москве, мне позвонил Рустам-абый.

— Встречаемся через час, — сказал он, не терпящим возражений тоном. — Одни. Жену оставь дома.

Мы встретились в закрытом клубе, в комнате, где глушили любую прослушку.

Амиров не стал ходить вокруг да около.

— Я не буду ее скрывать, — заявил он, едва я сел за стол. — Я признаю ее. Официально.

Я тогда чуть не поперхнулся виски.

— Вы с ума сошли? Мы же договорились: только бизнес. Кира против. Ваша жена против. Это вызовет войну в вашем собственном доме.

— Мой дом — это мои правила, — отрезал Амиров, ударив ладонью по столу. — Я двадцать лет жил, не зная, что у меня есть дочь, которая вынуждена была выживать в дерьме. Хватит.

Он наклонился ко мне, и его глаза горели фанатичным огнем.

— Послушай меня, Дамир. Пока она — просто твоя жена с мутным прошлым, она уязвима. Твой брат, журналисты, любые шакалы будут кусать ее, напоминая про шест и стриптиз. Но если она станет Амировой… Если она встанет под мои знамена… Никто не посмеет и рта раскрыть.

— А Лейла? Она ненавидит Киру. Вы хотите устроить моей жене ад?

Амиров усмехнулся.

— Лейла умная женщина. Она знает, кто ее муж и что стоит на кону. Я объяснил ей расклад. Если она примет девочку — семья останется единой, а бизнес получит новые возможности через тебя. Если нет… — он сделал многозначительную паузу. — Лейла умеет считать. Она будет самой любящей мачехой на свете, Дамир. Я тебе гарантирую.

— Это риск, — покачал головой. — Кира может послать вас всех прямо в зале.

— Не пошлет. Она в шоке будет. А потом поймет, что это защита. Самая надежная защита в мире.

И вот теперь я стоял посреди бального зала и наблюдал, как этот безумный план воплощается в жизнь.

Карим стоял бледный, как полотно. Он понимал, что проиграл не просто тендер. Он проиграл будущее. Против союза Тагирова-младшего и Амирова у него не было ни единого шанса. Его административный ресурс — ничто по сравнению с той лавиной, которая сейчас на него обрушится.

Я снова посмотрел в сторону выхода на террасу, куда ушли женщины.

Лейла что-то говорила Кире, улыбаясь так тепло и искренне, словно всю жизнь мечтала об этой встрече. Сыновья Амирова — мои новые шурины — смеялись, очевидно, пытаясь разрядить обстановку. Это выглядело… идиллически.

Амиров сдержал слово. Он прогнул свою жену, он выстроил свою семью по струнке ради дочери, которую знал без году неделю.

Сильный ход.

Я сделал глоток шампанского, чувствуя вкус победы на губах.

Моя жена теперь не просто «Золушка». Она — дочь короля. И я — тот, кто вложил ей в руку меч.

Но где-то в глубине души скреблось паршивое чувство. Я снова решил всё за неё. Я снова её продал — на этот раз ради её же безопасности и статуса.

И когда занавес упадет, и мы останемся наедине, мне придется заплатить за этот билет в высшее общество. И цена, боюсь, будет высокой.

Амиров пошел ва-банк. Не просто признал, а объявил на весь зал, громко, четко, с той самой интонацией хозяина жизни, которая не терпит возражений. «Моя дочь». Эти слова эхом прокатились по залу, и я буквально увидел, как у журналистов, которых пустили в строго дозированном количестве, загорелись глаза хищным блеском. Сенсация. Скандал. История Золушки с привкусом больших денег и старых тайн.

Он врал. Врал вдохновенно, красиво, без тени смущения. Никакого «бросил беременную». О, нет. Теперь это была история о «сложных обстоятельствах», о «мерах безопасности» и о том, что он скрывал ее все эти годы исключительно ради ее же защиты. Якобы враги могли использовать девочку против него. Бред сивой кобылы, но как звучит! Публика хавала это с причмокиванием. Герой-отец, воссоединившийся с потерянной принцессой.

А я стоял рядом с этой принцессой и чувствовал себя сапером, который сидит верхом на ядерной боеголовке с обратным отсчетом.

Кира молчала. Она держала лицо так, что ей позавидовала бы английская королева. Улыбка — легкая, чуть снисходительная. Осанка — стальная струна. Но я чувствовал. Я чувствовал, как ее тело вибрирует от ярости. Она пылала. Если бы взглядом можно было испепелять, Амиров уже превратился бы в горстку пепла, а этот зал — в руины.

Ох и влетит мне.

Я буквально кожей ощущал, как она мысленно составляет список пыток, которым подвергнет меня, как только мы останемся наедине. Я снова все решил за нее. Снова поставил перед фактом.

Может, Ильдара попросить прикрыть меня? Сказать, что срочное совещание в Гонконге, и свалить на пару дней, пока она не остынет? Или выставить его как живой щит?

Я усмехнулся про себя. Нет. Бред. Я не буду прятаться. Пусть убивает. Честно говоря, она единственная женщина в мире, которой я позволю это сделать. Если мне суждено погибнуть от ее рук — так тому и быть. Красивая смерть.

Я скосил глаза на свою жену.

Смотрю на нее и понимаю, что тону. Просто и безнадежно тону в какой-то совершенно незнакомой мне, иррациональной нежности. Когда я вообще такое чувствовал? Да никогда. Я всегда был циником, прагматиком, машиной для зарабатывания денег и решения проблем. А сейчас смотрю на этот комок нервов и огня в черном бархате и понимаю, что готов отдать ей все.

Она стоит красивая, злая, дышит тяжело — грудь вздымается, раздуваются ноздри, в глазах ледяное бешенство. Она выглядит опасной. Смертоносной.

И, черт возьми, как же это меня заводит.

Вместо страха или раскаяния меня накрывает тяжелой, темной волной желания.

Я смотрю на ее губы, сжатые в тонкую линию, и хочу только одного — стереть с них эту злость. Зацеловать, залюбить, заставить ее забыть про Амирова, про журналистов, про мою ложь во спасение.

Она хочет меня убить, а я ничего не могу с собой поделать — я хочу ее. Прямо сейчас. Злую. Неистовую. Мою.

Надо увозить ее отсюда. Срочно. Пока она не взорвалась здесь, у всех на виду. А потом… потом мне придется ее успокаивать.

Долго.

Жестко.

И, разумеется, со всей возможной нежностью, на которую я только способен.

Больно.

Это не та боль, когда ты срываешься с высоты и обдираешь кожу о холодный металл пилона. Не та, когда сахар падает в ноль, и всё тело превращается в вибрирующий кусок холодца.

Это другое.

Это как если бы тебе долго, по кусочкам, восстанавливали сломанные ребра, заставляли снова учиться дышать, убеждали, что теперь ты в безопасности, а потом — когда ты наконец сделал первый глубокий вдох — с размаху ударили обухом топора прямо в грудину. Кости не просто ломаются, они рассыпаются в труху, вонзаясь в легкие, и каждый выдох превращается в хрип.

Я смотрела на Дамира, загораживающего дверь, и видела в его глазах всё ту же решимость, всё ту же властную уверенность «хозяина положения». Он стоял там, предлагая мне «спички», чтобы сжечь его жизнь, и, кажется, искренне верил, что это красиво. Что это — доказательство его любви.

А я чувствовала только тошноту.

— Уйди с дороги, Дамир.

— Нет. Мы поговорим.

— О чем? — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — О том, как ты технично вписал меня в свой бизнес-план? О том, как ты договорился с Амировым за моей спиной, превратив меня из «девки из стрип-клуба» в «золотую акцию»? Или о том, что Лейла Амирова теперь должна играть роль моей любящей мамочки, потому что ты так «порешал»?

— Я защищал тебя! — Дамир сорвался на рык, его лицо исказилось. — Ты хоть понимаешь, что Карим собирался сделать? Он бы превратил твою жизнь в ад! Я дал тебе броню, Кира! Я сделал тебя неприкосновенной!

— Ты сделал меня экспонатом! — закричала, и этот крик вырвался откуда-то из самой глубины, из той дыры, где раньше была моя гордость. — Ты не спросил меня! Ты снова, черт тебя дери, всё решил сам! Ты пошел к человеку, который предал мою мать, который вычеркнул меня из жизни еще до моего рождения, и заключил с ним сделку!