Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Я, не разуваясь, бросилась к холодильнику. Рванула дверцу на себя.

Свет лампочки осветил пустые полки.

Пусто.

Половина лимона, засохший кусок сыра и пустая банка из-под сока.

Я замерла, глядя на эту пустоту. И тут воспоминание ударило меня под дых. Вчера. Я доела все вчера. И собиралась зайти в аптеку и магазин сегодня утром, после смены, когда получу деньги.

Денег нет. Артур забрал почти все. Лекарства нет. Милена раздавила его в клубе. Еды нет.

Я сползла по дверце холодильника на пол. Тело становилось чужим, тяжелым, холодным. Сердце колотилось как птица в клетке, готовая разорваться.

Паника накрыла меня с головой. Я одна. Никто не придет. Я просто отключусь здесь, на холодном линолеуме, и впаду в кому.

Телефон.

Я достала его из кармана. Экран расплывался. Я тыкала пальцем в стекло, пытаясь найти хоть кого-то. Скорую? Они будут ехать вечность.

Три дня.

Он сказал, у меня есть три дня. Прошло две недели, но сейчас я молилась чтобы он не нашел другую. Чтобы он все еще нуждался в своей «актрисе».

Я не могу больше туда возвращаться, в итоге они меня просто в один день убьют. Если не убили сегодня.

Нашла номер.

Я вбила его тогда, две недели назад, просто так. На всякий случай.

Гудок. Второй.

— Да? — раздался в трубке мужской голос. Жесткий, недовольный.

— Это… Тагуров? — выдавила я. Язык не слушался.

— Кира?

Он узнал.

— Что случилось?

— Я… я согласна… — прохрипела, тяжело дыша. Воздуха не хватало. — Если вы… если ты мне прямо сейчас поможешь.

— Что с голосом? Ты пьяна? — в его тоне слышалось раздражение.

— У меня мало времени… Пожалуйста… — я попыталась встать, но рука соскользнула, и я что то задела на столе. Оно с грохотом упало на пол.

— Где ты?

— Улица Ленина… сорок два… квартира пять… — каждое слово давалось с боем. — Код… семьдесят восемь…

— Я еду. Не отключайся.

— Купи… сок… — язык был как чужой, неповоротливый кусок мяса во рту. Я прижалась лбом к холодному металлу холодильника, пытаясь остудить горящий изнутри мозг. — Сладкий… Виноградный или яблочный… Любой…

— Сок? — в его голосе прорезалось искреннее изумление, перекрывающее даже шум мотора на заднем плане. Наверное, он ожидал услышать просьбу о выкупе, адвокатах или полиции. — Ты звонишь мне спустя две недели, чтобы я привез тебе сок?

— И шоколад… — продолжила, игнорируя его тон. Сил объяснять про гликемический индекс и углеводное окно не было. Каждая секунда забирала остатки ясности. — Много сахара… Срочно…

— Ты под кайфом? На тебя напал жор? — рявкнул он, но я слышала, как визжат тормоза — видимо, он резко перестраивался.

— Дверь… — прошептала я, чувствуя, как телефон выскальзывает из потной ладони. Темнота уже не просто стояла в углах, она затапливала комнату черной водой. — Дверь не заперта… Я забыла закрыть…

Телефон с глухим стуком упал на линолеум. Я повалилась на бок, сворачиваясь калачиком у пустого холодильника. Холод пола пробирал до костей, но сил пошевелиться больше не было.

«Только бы успел», — билась последняя мысль, пока сознание окончательно не погасло.

Я нарушил семь правил дорожного движения за десять минут.

Стрелка спидометра моей машины лежала в красной зоне, пока я лавировал в потоке машин, подрезая таксистов и игнорируя гудки.

На пассажирском сиденье валялся пакет из круглосуточного супермаркета. Виноградный сок, кола, шоколадные батончики, пачка сахара. Я чувствовал себя идиотом. Я, Дамир Тагиров, без пяти минут глава холдинга, сбежал с семейного ужина, чтобы работать курьером по доставке сладкого для бывшей стриптизерши.

— Жор, — зло процедил я, выворачивая руль. — У нее просто наркоманский жор.

Эта мысль злила меня больше всего. Я поставил на нее все. Я заявил отцу, что приведу невесту. А моя «невеста», судя по бессвязному бреду в трубке, обдолбалась чем-то тяжелым и валяется в приходе, требуя шоколадку.

Если это так, я убью ее. Сначала приведу в чувство, заставлю подписать контракт, отыграю спектакль перед семьей, а потом придушу собственными руками.

Улица Ленина, 42.

Типичная хрущевка на окраине. Обшарпанные стены, запах сырости и кошачьей мочи в подъезде. Я перепрыгивал ступеньки через две, взлетая на третий этаж.

Квартира пять. Дверь действительно была приоткрыта.

Я толкнул ее ногой, готовый увидеть все что угодно: шприцы, бутылки, компанию сомнительных личностей.

Но квартира встретила меня тишиной и темнотой.

Я щелкнул выключателем в коридоре. Лампочка мигнула и неохотно загорелась, освещая убогую обстановку: старый линолеум, вешалка с единственной курткой, потертые обои.

— Кира?

Тишина.

Я прошел на кухню, ориентируясь на свет.

Она лежала на полу, свернувшись в неестественный клубок. Джинсы натянуты прямо на сетчатые колготки, одна нога босая. Рядом валялся телефон и пустая банка.

— Эй! — я подскочил к ней, опускаясь на колени. — Хватит спектаклей! Вставай!

Я схватил ее за плечо и перевернул на спину. И в ту же секунду злость испарилась, уступив место ледяному ужасу.

Она была бледной. Не просто светлой, как в клубе, а серо-зеленой, как мрамор надгробия. Глаза закрыты, губы синие. Но самое страшное — кожа. Она была ледяной и мокрой от липкого, холодного пота. Волосы прилипли к вискам.

Это не наркотики. Я видел передозы. Это выглядело иначе.

— Кира! — я похлопал ее по щекам. Никакой реакции. Голова безвольно мотнулась.

Она не дышала? Нет, дышала. Поверхностно, с трудом, словно воздух застревал в горле.

«Сахар…» — всплыло в памяти ее последнее слово. И просьба о соке.

Мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно сопоставил факты. Холодный пот. Потеря сознания. Просьба о сладком. Пустой холодильник.

Диабет.

Черт!

Я рванул пакет. Виноградный сок. Я сорвал крышку, расплескивая липкую жижу на свой дорогой костюм.

— Давай, пей, — я приподнял ее голову, пытаясь влить сок в рот.

Зубы были сжаты. Она не могла глотать.

— Не смей умирать, слышишь⁈ — зарычал я, чувствуя, как паника начинает подступать к горлу. — Ты мне должна свадьбу, стерва! Ты не сдохнешь здесь!

Я разжал ее челюсти пальцами и влил небольшую порцию сока. Она закашлялась, сок потек по подбородку, по шее.

— Глотай!

Еще порция.

Я массировал ей горло, заставляя рефлексы сработать. Снова кашель. Слабый, хриплый, но это был звук жизни.

Я отбросил пакет с соком и схватил шоколадный батончик. Разорвал обертку зубами, отломил кусок и сунул ей в рот, растирая шоколад по деснам. Глюкоза впитывается через слизистую. Быстрее, быстрее.

Прошла минута. Или час. Я сидел на грязном полу убогой кухни, держа на руках умирающую стриптизершу, перемазанный сладким соком, и считал удары ее пульса на шее.

Слабый.

— Ну же… — прошептал я.

Ее ресницы дрогнули.

Сначала судорожный вздох. Потом стон. Ее тело напряглось, словно ее ударили током, и она распахнула глаза.

Зрачки были расширены, взгляд блуждал, не фокусируясь.

— Где… — прохрипела она едва слышно.

— Ты дома, — ответил я, чувствуя, как у самого дрожат руки. — Пей.

Я снова поднес пакет к ее губам. На этот раз она вцепилась в него обеими руками, как утопающий в спасательный круг. Она пила жадно, захлебываясь, давясь, пока пакет не стал пустым.

Потом она откинула голову мне на грудь, тяжело дыша. Краска медленно, очень медленно начала возвращаться к ее лицу.

Я огляделся. Мой взгляд упал на стол. Пусто. Абсолютно пусто. В открытом холодильнике мышь повесилась.

Я посмотрел на девушку в своих руках.

— У тебя диабет первого типа? — спросил я жестко.

Она кивнула, закрыв глаза.

— Инсулин?

— Разбили… — прошептала она. — В клубе… Девчонки…

— Глюкометр?

— Тоже…

— Еда?

Она просто покачала головой и уткнулась носом в лацкан моего пиджака, который теперь безнадежно испорчен.