Я выругался. Грязно и витиевато.

Картина сложилась. Ее ограбили свои же. Разбили жизненно важные лекарства. Она приехала домой, надеясь на запасы, а их не оказалось. И она просто легла умирать, потому что гордость не позволила позвонить мне раньше.

Дура. Какая же она дура.

— Встать можешь?

— Не знаю… Ног не чувствую.

— Ладно.

Я подхватил ее на руки. Она была легкой, пугающе легкой. Как птица с перебитыми крыльями.

— Куда?.. — слабо дернулась она.

— В больницу.

Но мы туда так и не доехали.

Едва мотор зарычал, а машина тронулась, Кира начала приходить в себя окончательно. Глюкоза ударила в мозг, запуская систему заново. Она вцепилась в мою руку, лежащую на рычаге коробки передач, с неожиданной силой. Пальцы ледяные, ногти с облупившимся лаком впились в кожу.

— Нет… — прохрипела она. — Никаких больниц.

— Ты только что валялась на полу без сознания, — огрызнулся я, не сбавляя скорости. — Не беси меня. Тебе нужно обследование.

— Нет! — она дернулась, пытаясь отстегнуть ремень. — У меня полиса с собой нет, в приемном покое промурыжат до утра, поставят на учет… Останови машину! Или я выпрыгну.

Я глянул на нее. Глаза дикие, но осмысленные. Руки трясутся, но она уже тянется к ручке двери. Эта психованная действительно могла выпрыгнуть на ходу.

— Черт с тобой, — я резко ударил по тормозам, прижимаясь к обочине. — Но сначала аптека. И только попробуй отрубиться у меня в машине — я тебя с того света достану.

Ближайшая круглосуточная аптека была через два квартала, в торговом ряду рядом с цветочным и ломбардом.

Я вошел внутрь, чувствуя себя идиотом в пиджаке, залитом виноградным соком.

— Глюкометр, тест-полоски, иглы, — перечислил я сонной девушке в окошке. — И инсулин. Короткий и длинный. «Лантус» и «Новорапид».

Девушка зевнула, пробила приборы, но на названиях лекарств замерла.

— Инсулин только по рецепту, — отрезала она, глядя на меня поверх очков.

— Девушка, — я наклонился к окошку, стараясь говорить спокойно, хотя время тикало. — У меня в машине невеста с гипогликемией. Рецепт остался дома, она его не взяла. Мне нужно сейчас.

— Не положено, — буркнула она, убирая руки с клавиатуры. — Вызывайте скорую. Камеры пишут, меня оштрафуют.

Я выдохнул, сдерживая желание выбить стекло. Достал бумажник.

— Послушайте, — я вытащил пятитысячную купюру и положил ее в лоток. — Это не взятка. Это… благотворительный взнос на развитие вашей аптеки. А рецепт я вам… занесу. Завтра. Честное слово Тагирова.

Она посмотрела на купюру. Потом на мой «Бриони». Потом на «Гелендваген», маячивший за витриной. В России суровость законов всегда компенсировалась возможностью договориться.

— Какой, говорите, инсулин? — вздохнула она, быстро накрывая купюру ладонью и оглядываясь на камеру. — Давайте быстро, пока заведующей нет.

Через пять минут я вернулся в машину с пакетом.

Укол она сделала себе сама, прямо в салоне, с привычной, пугающей небрежностью. Задрала свитер, щелчок — и готово.

А потом на нее напал голод. Тот самый, звериный, когда организм орет, что ему нужно восстановить запасы.

— Еда, — сказала она, глядя на светящуюся вывеску «Шаурма 24» через дорогу. — Мне нужно мясо. И хлеб. Прямо сейчас.

И вот теперь мы здесь.

Пять утра. Спальный район. Парковка у круглосуточного ларька, от которого пахнет жареным мясом и специями.

Я, Дамир Тагиров, сидел за рулем своего «Гелендвагена», ежась от ночной прохлады, которая просачивалась в салон, пока Кира с открытым окном жадно вдыхала воздух. Мой пиджак безнадежно испорчен, на манжете рубашки липкое пятно.

А рядом сидела моя без пяти минут невеста и с пугающей скоростью уничтожала огромную шаурму в сырном лаваше. Мы не стали выходить — на улице дубак, да и контингент у ларька сомнительный: таксисты и подвыпившая молодежь.

Она ела жадно, испачкав нос в белом соусе, совершенно не заботясь о том, как выглядит. В этом было что-то первобытное. И, признаться честно, живое. Намного живее, чем те рафинированные дамы, с которыми я привык ужинать.

Кира проглотила последний кусок, скомкала промасленную бумагу и, наконец, выдохнула, откидываясь на кожаный подголовник. Цвет лица у нее стал почти нормальным, синева с губ ушла.

Она вытерла рот салфеткой и посмотрела на меня. Взгляд стал ясным, колючим. К ней возвращалась ее броня.

— Ты знал, что делать, — сказала она не вопросительно, а утвердительно. — Ты не вызвал скорую сразу, ты побежал за сладким. И ты знал, как вливать сок, чтобы я не захлебнулась.

Я молча достал пачку сигарет, вытащил одну. Крутить ее в пальцах было привычнее, чем отвечать.

— Откуда знаешь симптомы диабета? — спросила она, не сводя с меня глаз. — Для мажора ты слишком хорошо ориентируешься в полевой медицине.

Я усмехнулся, глядя на темную улицу через лобовое стекло.

— У бабушки был, — ответил я просто. — К пятидесяти она часто начала забывать лекарства, путать время, оставляла свою сумку где попало. Я проводил с ней много времени. Приходилось учиться и импровизировать.

Я вспомнил то лето. Жара, старый дом в поселке, бабушка, которая вдруг начинает говорить невпопад и бледнеть. Мне было двенадцать, и я испугался до чертиков.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

Это прозвучало странно. Неуклюже, словно слово царапало ей горло.

— Не благодари, — я бросил незажженную сигарету обратно в пачку. Курить перехотелось. — Ты мне должна помнишь? Я просто защищал свои инвестиции. Если бы ты откинулась, мне пришлось бы искать новую актрису за неделю. Геморрой.

Она фыркнула, и этот звук мне понравился гораздо больше, чем ее жалкое «спасибо».

— Ну конечно. Инвестиции. Как я могла забыть, что я теперь просто актив в твоем портфеле.

— Именно, — кивнул я, заводя мотор. — А теперь поехали. Тебе нужно выспаться, привести себя в порядок и поесть нормальной еды, а не эту кошатину в лаваше. Через месяц ты должна сиять, а пока ты выглядишь как…

— Как стриптизерша, которую ограбили коллеги и чуть не убил собственный организм? — подсказала она.

— Примерно так.

— Ладно, Тагуров…

— Не Тагуров, а Тагиров, — перебил я жестко, выруливая на проспект. — Запоминай. Тебе год носить эту фамилию.

Кира резко повернула голову, посмотрев на меня как на умалишенного.

— Двадцать первый век на дворе. Я оставлю свою. У меня, между прочим, красивая фамилия. Ветрова. Звучит? Звучит.

— Ветрова звучит как прогноз погоды. А Тагирова звучит как бетон, сталь и очень большие деньги. Мой отец — человек старой закалки. Ортодокс. Для него, если жена не взяла фамилию мужа, это не брак, а насмешка. Так что готовься менять паспорт, Кира Ветрова.

— Ты еще скажи, что мне платок носить придется и пол мыть, пятясь назад, — пробурчала она, но спорить не стала.

Сытость, тепло салона и пережитый стресс сделали свое дело. Ее организм, получивший наконец топливо, просто вырубил систему. Через минуту я заметил, как ее голова начала медленно клониться вбок. Она дернулась пару раз, пытаясь сохранить вертикальное положение и бдительность, но проиграла этот бой.

Кира уткнулась лбом в прохладное стекло пассажирской двери и затихла. Ее дыхание выровнялось, рука, судорожно сжимавшая ремень безопасности, разжалась.

Я убавил музыку и печку, чтобы ей не стало душно. В свете уличных фонарей, скользящих по ее лицу, она выглядела совсем девчонкой. Бледная, с темными кругами под глазами, в нелепой дешевой куртке. Никакой роковой женщины-вамп. Просто уставший ребенок, взваливший на себя слишком много.

Мы въехали на территорию моего ЖК. Шлагбаум поднялся, охрана козырнула. Я спустился на подземный паркинг, где царил вечный полумрак и пахло дорогими покрышками.

Заглушил мотор.

В наступившей тишине звук щелкнувшего замка зажигания прозвучал как выстрел.

Кира распахнула глаза мгновенно. Никакого сонного моргания или потягиваний. В одну секунду она спала, а в следующую уже сидела прямо, вертя головой по сторонам, как пойманный зверек.