Дамир Тагиров, человек-айсберг, человек-функция, запрокинул голову и хохотал так, что на шее вздулись вены. Его лицо раскраснелось, волосы растрепались, а в глазах плясали такие черти, что мне стало жарко даже у двери.

— Давай, зятек! Жми! — орал Рома, хлопая ладонью по столу. — Не позорь фамилию!

— Не сдамся! — рычал Дамир сквозь смех, и его бицепс напрягся так, что казалось, ткань рубашки сейчас лопнет.

Когда это вообще такое было? Где тот чопорный сноб, который морщил нос от запаха шаурмы?

Моя семья и их заскоки — это реально какая-то биологическая угроза. Они инфицируют безумием воздушно-капельным путем.

Виталик кряхтел, краснел, пыжился, но Дамир держал его руку железной хваткой.

— А он жилистый! — восхищенно просипел Пашка. — Смотри, Виталю почти уложил!

Я смотрела на это и понимала одну страшную вещь: мне это нравится. Этот пьяный, веселый, свой в доску Дамир нравился мне до дрожи в коленках. Он вписался. В этот дурдом, в эти обои в цветочек, в запах перегара и чеснока.

— Ну говори, — раздался голос мамы прямо у меня за спиной, заставив подпрыгнуть.

Я обернулась. Мама стояла рядом, вытирая руки о передник, и смотрела не на армрестлинг века, а на меня. Взгляд у нее был цепкий, рентгеновский.

— Ты же не просто так приехала, чтобы мужа-красавца братьям представить. Нужно что-то?

Я отвела взгляд, наблюдая, как Дамир с победным рыком припечатывает руку Виталика к столешнице под восторженный вой остальных братьев.

— Нет, — выдохнула я. — Точнее… да. Поговорить. Об отце.

Мама не удивилась. Она лишь тяжело вздохнула, закатила глаза, будто я попросила объяснить теорему Ферма, и кивнула головой в сторону кухни.

— Пошли. Нечего тут орать.

Я поплелась за ней.

На кухне было тише, хотя вопли из гостиной пробивались даже сквозь шум старого холодильника. Мама села за стол, достала из буфета две маленькие рюмки и пузатую бутылку с чем-то темно-вишневым.

— Наливка, — коротко пояснила она, разливая густую жидкость. — Полегче будет, чем то, что они там глушат. Садись.

Я села, обхватив рюмку пальцами.

— Ну, спрашивай, коль приехала.

Я набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя, как внутри все сжимается от страха услышать ответ.

— Ты знала, кто он на самом деле? Только правду, мам. Пожалуйста.

Она усмехнулась, крутя рюмку в пальцах.

— Знаешь уже, да? Раскопал твой муж? — она кивнула в сторону коридора. — Тогда чего спрашиваешь? Знала, конечно. Не слепая.

— Я не понимаю… — голос предательски дрогнул. — Почему тогда? Почему ты молчала? Зачем нужно было мучиться, работать на трех работах, тащить нас всех на себе, если просто можно было подать на алименты? Один звонок, один тест ДНК — и мы бы жили нормально! Ты бы не гробила здоровье!

Мама молча подняла рюмку, выпила залпом, даже не поморщившись. Стукнула стеклом о клеенку. Потом рассмеялась, но смех этот был похож на кашель — сухой, неживой, совсем не веселый.

— Когда Борька умер, — начала она, глядя куда-то сквозь стену. — твоему младшему брату, было месяц отроду. Мы до этого хорошо жили, ни в чем не нуждались. Борька кузнец был, золотые руки, я за ним как за каменной стеной была, мне даже работать не приходилось. А потом раз — и нет его. И всё пошло в одно место.

Я молчала. Знала эту часть истории. Черная дыра, в которую провалилась наша семья.

— Я осталась одна с пятью ртами, Кира. С пятью! А работы нет, денег нет, помощи ждать неоткуда. Я выла по ночам в подушку, думала, в петлю полезу.

Она налила себе еще.

— И тут появился Амиров. Он тогда здесь стройку какую-то курировал, важный ходил. Я долго мужика мурыжила, а он все не отставал. Цветы охапками таскал, подарки, слова красивые говорил…

Мама повернула голову и посмотрела в темный проем коридора, туда, где в гостиной слышался смех моего мужа.

— Такой же вот был. Красивый, высокий, статный. Прям с картинки. Глаза черные, горят… Ну и потеряла я голову. Дура баба. Поверила, что сказка бывает. Наобещал он всякого: «Увезу, Галя, королевой будешь, жизнь красивая, денег море».

Она горько усмехнулась.

— Но он тогда не знал, что у меня уже пятеро. Я скрывала, дура, боялась спугнуть. Думала, полюбит меня — и детей примет. А когда узнал… и след простыл. Даже вещи не забрал. Просто исчез. И письмо это поганое оставил.

— Но можно же было… — начала я, чувствуя, как к горлу подступают слезы обиды за неё. — Можно было заставить! Суды, скандалы! Он же богатый, он бы откупился!

— Нельзя! — рявкнула мама, ударив ладонью по столу. — Слышишь? Нельзя!

Ее глаза сверкнули такой яростной гордостью, что я вжалась в стул.

— Я никогда не унижалась и не собираюсь! Ни тогда, ни сейчас! Приползти к нему с пузом? Сказать: «Подай, Христа ради, ты мне ребенка заделал»? Чтобы он на меня как на грязь посмотрел? Чтобы его новая фифа меня помоями облила? Нет уж!

Она перевела дыхание, успокаиваясь.

— Я Ветрова, Кира. И ты Ветрова. Мы сами себя сделали. Я детей подняла, ни у кого копейки не попросила. Мы, может, икру ложками не ели, но и совесть не продавали.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была такая сила, что мне стало стыдно за свои мысли о легкой жизни.

— Хочешь найти его? Хочешь узнать его, пообщаться, поиграть в дочку-миллиардершу? Пожалуйста. Ты взрослая, я тебе не указ. Твой муж, вон, с ним явно на одной волне. Но меня сюда не втягивай. Я его знать не хочу. Для меня он умер двадцать лет назад. И денег его мне не надо. Поняла?

Я кивнула, глотая соленый ком в горле.

— Поняла, мам.

Мама налила себе еще полрюмки наливки, выпила, крякнула и, отодвинув пустую посуду, скрестила руки на груди. Теперь её взгляд, тяжелый и проницательный, снова уперся в меня.

— Ну, с прошлым разобрались, — констатировала она, и тон её стал деловым, как у следователя на допросе. — Теперь давай о настоящем. Раз я ответила на твои вопросы, будь мила ответить и на мои.

Я напряглась. Знала этот тон. Сейчас начнется вскрытие черепной коробки без анестезии.

— Расскажи-ка на милость, как так получилось, что танцовщица в баре вдруг подцепила себе бизнесмена? — она кивнула в сторону коридора, откуда доносился громоподобный смех Ромы. — Он птица не нашего полета. Такие, как он, по нашим «гадюшникам» не ходят, а если и ходят, то жен там не ищут.

Она прищурилась, и её рука многозначительно легла на ручку сковороды, стоящей на плите.

— И если начнешь мне заливать про любовь с первого взгляда, как в индийском кино — огрею сковородой. Сказки не люблю.

Я сглотнула. Врать маме — это как играть в русскую рулетку с полным барабаном. Она ложь чует за версту. Но и правду про контракт, про пять миллионов и про то, что я фиктивная жена для мести бывшей, говорить было нельзя. Она бы тогда точно взяла сковороду. И пошла бы бить Дамира.

— Да нечего рассказывать, мам. Познакомились в клубе.

— И?

— Он заказал приват. Но танцевать я не стала! Он не захотел. Просто… поговорить ему вздумалось.

— Поговорить? — скептически переспросила мама. — В стрип-клубе? О философии Канта, что ли?

Мои брови взлетели.

— Слова то какие мам, где понабралась?

— Телевизор смотрю, не отвлекайся, рассказывай.

— Понравилась я ему, как отшивала назойливого клиента, — криво усмехнулась, вспоминая ту ночь. — Он номер свой дал. Сказал, если помощь нужна будет или… ну, в общем, оставил визитку.

— А ты?

Я замялась, подбирая слова, которые были бы правдой, но не всей.

— Ну, в общем, у меня проблемы были. С деньгами, с инсулином. Я позвонила ему. И вот…

Развела руками, демонстрируя кольцо на пальце и себя в целом.

Мама молчала. Долго. Она смотрела мне прямо в душу, и мне казалось, что она видит всё: и мой страх, и мою неуверенность, и ту странную, болезненную зависимость, которая у меня появилась от этого мужчины.

— Позвонила, значит, — наконец произнесла она. — И он сразу в ЗАГС потащил?