"Не моя, не моя", - пульсировало в висках, заглушая все остальные мысли. Сжал кулаки до боли, чувствуя, как напрягаются мышцы.

Черт возьми, я не думал, что будет так тяжело. Что в груди зародится такое опустошение, будто отняли что-то жизненно важное, воздух, которым я дышу. Я не думал, что будет так.

В отчаянии взъерошил свои волосы, пальцами пробираясь сквозь непослушные пряди. Не могу сдвинуться с места. Завтра она уедет.

И я больше ее не увижу. От этих мыслей кровь кипит в жилах, словно вскипает лава, а когти инстинктивно выступают на ногтях, стремясь вырваться наружу.

Но самое мучительное – я больше не чувствую, что с ней творится. Не ощущаю ее.

Это делает ситуацию еще тяжелее. Я думал, что мои чувства были вызваны истинностью, нашей связью, но они никуда не делись.

Я продолжаю смотреть на нее, впитывая каждый изгиб, словно пытаясь запомнить ее навсегда.

Мы молчим. Что еще мне сказать, когда я не знаю, как себя вести рядом с ней сейчас? Каждое слово кажется фальшивым, каждое прикосновение – неуместным.

— Он надоумил тебя уехать с ним? — мой голос прозвучал неожиданно, хрипло.

Я задал этот вопрос просто, чтобы услышать ее голос, чтобы убедиться, что она все еще здесь, хотя прекрасно понимал, что не должен был этого делать.

Мышонок тяжело вздохнула, прежде чем медленно повернуть ко мне голову. Ее глаза были красными от слез, опухшими, словно она провела всю ночь в рыданиях.

Ее тонкие губы дрожали, и я видел, как она пытается сдержать новый всплеск эмоций.

— Нет, — прошептала она сиплым голосом, и каждое слово прозвучало как удар по моему сердцу.

— Я сама этого хотела.

Зловещая усмешка исказила мое лицо. Неверие, боль, гнев – все это смешалось во мне.

Не могу смириться с мыслью, что завтра ее здесь не будет. Что я больше ее не увижу. Это было невыносимо.

— Найдешь себе кого-нибудь, — я сделал шаг к ней, видя непонимание в ее глазах. Я говорил это скорее себе, чем ей, пытаясь убедить себя в том, что она сможет быть счастлива без меня.

Зачем это спрашиваю, не знаю, просто мне необходимо это знать.

— Что? — прошептала она, в ее глазах мелькнула искра обиды. Я оскалился, преодолевая расстояние между нами.

Она тут же отскочила, инстинктивно обнимая себя за плечи, словно пытаясь защититься от меня, от моего присутствия, от моих слов.

— После меня сможешь кого-нибудь принять? — новый вопрос сорвался с моих губ, словно невидимая сила толкала меня вперед.

Я не останавливал себя, хотя черт возьми, мне следовало остановиться. Каждый заданный вопрос был новым витком боли, новым ударом по нашим хрупким остаткам отношений.

Мэди долго и пристально наблюдает за мной. Ее взгляд проникает сквозь мою броню, скользит по моему лицу, и я чувствую, как что-то внутри меня тает.

В ее глазах, таких глубоких и бездонных, я вижу целую вселенную – отражение моей собственной боли, моего отчаяния, но также и той хрупкой надежды, которую я так старательно пытаюсь подавить.

Я тону в них. Просто тону. Каждая секунда, проведенная под ее взглядом, кажется вечностью.

И в этой бездне ее глаз я понимаю, что буду скучать по ней. Скучать так сильно, что это будет похоже на физическую боль.

Эта мысль об отъезде, о нашем расставании, причиняет невыносимую муку.

Я чувствую, как внутри меня поднимается волна отчаяния, ярости и какой-то глухой, всепоглощающей тоски.

Ее взгляд не отпускает, словно пытаясь запомнить каждую черточку моего лица, так же, как я запоминаю ее.

В этой тишине, наполненной невысказанными словами и чувствами, мы оба понимаем, что это прощание. И от этого осознания становится невыносимо тяжело.

— Я не понимаю— услышал я ее ответ. Ее голос стал еще тише, почти неслышным.

Я не хотел знать, что у нее кто-то будет. Что она сможет открыть свое сердце другому. Мысль об этом вызывала во мне животный гнев.

— Узнаю, что кто-то был, если узнаю,что кто-то вьётся около тебя— сказал я, подходя к окну и устремляя взгляд вдаль.

Слова вырвались сами собой, полные ярости и отчаяния. Дурак. Что ты хочешь сделать? Что ты хочешь доказать себе? Я сам себя загнал в угол.

Я сжал подоконник, ощущая холод дерева под пальцами, и опустил глаза. Нужно успокоиться.

Не показывать, что мне это так важно. Но я уже и так наговорил столько, сколько не должен был.

Просто не мог иначе. Не могу думать об этом трезво, здраво. Мои мысли путались, сердце колотилось в груди, заглушая любые попытки разума взять верх.

— Зачем ты так? — ее голос снова прозвучал, на этот раз с нотками горечи, которые эхом отозвались в моей душе.

— Я имею право на счастье.

Я скривился, понимая, что она абсолютно права.

Моя собственная боль, мое смятение не давали мне покоя, не позволяли признать ее право на чувства, на собственную жизнь. Это было чудовищно.

— Я всё сказал, — отчеканил я, обрывая разговор.

— Ты под моей защитой, значит, никого другого быть не должно. Я не потерплю этого, — хрипло ответил я, пытаясь взять себя в руки, но голос мой дрожал, как и тело.

Я чувствовал, как внутри меня горит пожар, охвативший меня целиком.

— Что, если я не хочу быть под твоей защитой? — ее голос прозвучал как вызов, и я оскалился, пытаясь успокоиться, но вместо этого лишь глубже погружаясь в этот водоворот противоречивых чувств.

— Этому не бывать, забудь даже об этом! вырвалось у меня. И в то же время я не понимал, почему удерживаю ее, почему упорно продолжаю думать об этом, ведь мне, казалось бы, должно быть всё равно.

Откуда это желание контролировать, владеть, защищать?

Мышонок молчит, но я чувствую, как она смотрит на меня, слышу, как часто дышит. Ее молчание напряженно.

— Тогда ты тоже не имеешь права пускать в свое сердце других женщин, усмехнулся,поворачиваясь к ней.

Мэди вскинула голову, ее голос дрогнул, но в нем звучала решимость. Я сглотнул, видя, с каким трудом ей далось это сказать.

Как она с волнением смотрит мне в глаза, как теребит рукав своего платья, как её всю трясёт.

Она действительно права. Имеет право требовать это с меня, ведь я делаю это с ней. Для чего, не знаю.

Я медленно наклонил голову, пройдясь по ней взглядом, пытаясь уловить хоть намек на то, что она чувствовала.

— Их не будет, — тихо ответил я, мой голос почти растворился в воздухе.

— В моем сердце нет места никому.

Мэди вздрогнула, ее глаза вновь наполнились слезами, она слабо кивнула головой, смахивая их, вздыхая.

Мы смотрим друг другу в глаза.

"Красивая", — мелькнула мысль в моей голове. Но уже не моя. И никогда не была моей. И никогда не будет.

Я зажмурился, сжимая кулаки до боли, так, что заныли костяшки.

Как же эта мысль гложет, душит, раздирает изнутри. Так раздирает, что хочется выть от одного ее взгляда, от одной ее слезинки.

Всё правильно, всё так и должно быть.

Но она – единственная женщина, ради которой я готов пойти на все. Только она. Только мышонок.

Моя рука заныла от тупой, пульсирующей боли, и я задрожал, чувствуя, как ее тело рядом тоже охватывает дрожь.

Слеза скатилась по ее щеке, и я не хотел ее видеть, но не мог отвести глаз.

Каждый ее вздох, каждое ее движение отзывалось во мне.

Подойдя к ней, я едва сдержался, чтобы не сорваться. Смахнул слезы с ее щеки, пытаясь не разнести здесь всё к чертовой матери, пытаясь выдержать эту пытку.

Ее кожа была такой нежной, такой теплой. Желание притянуть ее к себе, защитить от всего мира, было почти невыносимым.

Мышонок закрыла лицо руками. Ее плечи дрожали, и я чувствовал, как мое сердце сжимается от боли при виде ее страданий. Она стояла так, пока дрожь не утихла, пока она не отошла от меня.

Достав из кармана мешок с монетами, я протянул ей. Она не спешила их принимать, ее рука замерла в воздухе.

— Это деньги, тебе на первое время, — проговорил я. — Буду каждый раз отправлять.