Он слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на трещину на старом пергаменте. Его изможденное лицо выдавало не самые хорошие предположения о состоянии здоровья. Но сейчас меня мало волновало как он себя чувствует. Он собирался снести мой дом!

— Ну-ну. Всё это очень интересно, но, увы, уже поздно. Все бумаги на снос подготовлены, запрос в столицу отправлен. Осталось только дождаться официального разрешения от вышестоящего руководства, и мы пустим эту вашу магическую избушку на дрова. А почему бы вам, если вы такая талантливая лекарка, как говорят, не поискать себе работу в другом месте? В соседнем городе, например. Или даже в столице. Там, я уверен, оценят ваши способности. А у нас тут, знаете ли, лечить особо и некого. В местном лесу осталось не так уж и много магических существ, которые здесь когда-то жили. Скоро и вовсе не останется. Лес-то тоже со временем пойдет под вырубку, нам нужно проложить новый, более короткий торговый тракт. Так что, как видите, перспектив для вас здесь никаких.

Он говорил всё это с какой-то отстраненной деловитой усталостью, будто зачитывал приговор, который его самого не особо и волновал. Но пока он рассуждал о своих грандиозных планах, мой взгляд случайно упал на одну из рамок, стоявших у него на столе. Это была движущаяся фотография, на которой мэр, выглядевший гораздо здоровее, румянее и даже немного полнее, стоял в обнимку с каким-то другим мужчиной. Тоже крепким и очень довольным. Оба они были в охотничьих костюмах, а в руках у мэра был большой, богато украшенный арбалет.

— Любите охоту? — спросила я, перебив его на полуслове.

Мэр, удивлённый внезапным вопросом, посмотрел на меня, потом проследил за моим взглядом и догадался, что я увидела фотографию.

— А-а-а, это, — он махнул своей тонкой, костлявой рукой. — Да, были славные времена. Веселые. Теперь уж, сами видите, — он снова закашлялся, и этот кашель сотряс все его хрупкое тело, — не то здоровье, не та прыть. Так, одни воспоминания. В общем, если вы узнали всё, что хотели, то, прошу, у меня ещё очень много работы.

Он демонстративно уткнулся в свои бумаги, давая понять, что аудиенция подошла к концу и помахал мне рукой, мол, всё, разговор окончен, можете быть свободны.

Я вышла из его кабинета, и моя голова гудела от мыслей. Две из них были особенно настойчивыми.

Первая: нужно срочно обратиться к Алексу. Он — представитель власти, генерал. Возможно, он сможет как-то повлиять на эту ситуацию. Или хотя бы дать совет.

И вторая, более тревожная мысль: откуда мэру так точно известно, что в лесу осталось «не так уж и много» диких магических существ? Он что, их собственноручно считал? Или… может, он, когда был здоровее, имел к их исчезновению какое-то более прямое отношение? И эта фотография с арбалетом… она не давала мне покоя.

Берегии-ись, чешуйчатый! Ведьмы в плен не сдаются!

Я шла домой в состоянии, которое лучше всего можно было бы описать как «кипящий чайник с плотно закрытой крышкой». Внутри все бурлило и клокотало от возмущения, но наружу пробивался лишь тихий, зловещий пар.

Слова мэра, сказанные его больным голосом, впились в память: «Без бумажки — вы букашка», «перспектив для вас здесь никаких», «дом подлежит сносу».

Как? Почему? Это было не просто несправедливо. Это было несправедливо и иррационально. Воплощение бюрократии в ее самом уродливом проявлении. Той самой, которая не нуждается в логике, а питается исключительно параграфами, печатями и полным отсутствием здравого смысла.

Я не была согласна! Я не отдам свой дом, пусть он и похож на сарай, переживший прямое попадание реактивного снаряда, и последующий налет термитов. Но пока что все мои праведные возмущения нужно было засунуть куда-то поглубже, потому что впереди, в хлеву, меня ждал пациент. И долг врача, в отличие от обещаний политиков, — вещь нерушимая.

Я вернулась домой, с каким-то мстительным удовольствием нырнула под красную ленточку и направилась прямиком в хлев. Запах сена и теплого животного дыхания немного успокоил бурю в моей душе. Единорог лежал на свежем сене и выглядел неважно. Его умные глаза были подернуты пленкой усталости.

— Как самочувствие? — спросила я, присаживаясь рядом и кладя руку ему на шею. Шерсть под ладонью была сухой, но наощупь вполне здоровой

— Не очень, госпожа лекарка, — тихо ответил он, и его голос был слаб. — Слабость… и рана на бедре все еще ноет. Не так сильно, как вчера, но… она не уходит.

Я осторожно сняла повязку, которую наложила утром. Рана была чистой, шов, который я наложила новыми инструментами держался хорошо, но сама рана выглядела… как рана, которая смеялась в лицо.

Она не хотела затягиваться, как следует. Края не срастались, а словно бы с неохотой смотрели друг на друга через пропасть. Словно какая-то невидимая, зловредная сила мешала естественному процессу исцеления. Наверное, во всем действительно была виновата эта дрянь с наконечника стрелы. Черная магия, которая продолжала свою грязную работу даже после того, как ее физический носитель был извлечен.

Но меня беспокоило и другое. В этом лесу, таком тихом и, на первый взгляд, мирном, орудуют какие-то охотники. Не просто браконьеры, а те, кто использует проклятое оружие. И отпускать сейчас ослабленного, едва стоящего на ногах единорога обратно в этот лес — все равно что собственноручно отправить его на верную гибель.

— Поживешь пока у нас, — решила я твердо. — Пока не окрепнешь как следует, и пока мы не разберемся, что за мрачные дела тут творятся.

Мазут, который все это время сидел на перекладине над стойлом и наблюдал за мной, лишь недовольно фыркнул, но на этот раз промолчал. Кажется, даже его циничное кошачье сердце понимало всю серьезность ситуации.

Когда я вышла из хлева, то увидела, что мирное уединение моего «приговоренного» имения было нарушено. Вокруг красной ленты, как муравьи вокруг кусочка сахара, собралась небольшая толпа. Люди стояли, читали табличку, качали головами и тихо, но возмущенно переговаривались. Это были мои пациенты — и те, что были вчера, и позавчера и в первый день.

Я подошла к ним, и они тут же обернулись, заговорив все разом.

— Что же это такое, лекарка? — спросила женщина, державшая на руках левитирующего пуделя (который, к слову, уже не лежал на земле, а парил в паре сантиметров, недовольно поглядывая на всех сверху вниз). — Как же так? Дом сносить? А мы к кому ж теперь ходить будем? Мы только-только вас нашли!

Я улыбнулась сама этой мысли. Эх… кто еще кого нашел-то!

— Я пытаюсь со всем разобраться, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно, хотя внутри все сжималось от страха и неопределенности. — Хочется верить, что это все какое-то большое недоразумение.

— А давайте мы бунт устроим! — вдруг зычно крикнул тот самый старичок, у которого я вчера лечила курицу Рябу. В его глазах горел тот самый боевой огонь, который, видимо, не угасал с годами. — Протест! Не дадим им снести дом нашей лекарки!

— И как ты это делать собираешься, дубина стоеросовая? — тут же осадила его сварливая старушка, стоявшая рядом. — С вилами на мэрию пойдешь? У тебя спину после этого три дня не разогнет!

— А вот все ляжем вокруг дома, и все! — не сдавался старичок, воодушевленный собственной идеей. — На землю ляжем! Они не посмеют по нам проехаться со своими таратайками!

Народ тут же активно закивал. Идея, очевидно, своей простой и отчаянной гениальностью пришлась по вкусу. Толпа начала гудеть, обсуждая и развивая этот план. Кто-то предлагал принести с собой одеяла, кто-то — горячий чай в термосах.

— Послушайте! — крикнула я, перекрывая шум. — Уважаемые, пожалуйста, не надо! Я очень, очень тронута вашей поддержкой, правда! Но давайте я сначала попробую решить все мирным, законным путем. Не нужно никому ложиться на сырую землю, еще себе почки простудите, а мне вас потом лечи, когда у меня и дома-то не будет.