На другом конце провода внезапно воцарилась тишина.

Одно неровное биение моего сердца, два, три…

— Дело твое, — сухо сказал Сергей Вениаминович, словно сплюнул. — Хочешь лечить — лечи. Стоимость препаратов считай сама. По цене для клиентов, разумеется.

А вот это был удар под дых. Цены для клиентов в нашей клинике были такими, что иногда казалось, будто мы лечим не животных, а как минимум золотых антилоп, способных одним ударом копыта высекать драгоценные камни.

— Сергей Вениаминович! — взвыла я почти шепотом, потому что громко выть было бы непрофессионально. — Там же учтена моя зарплата и прочие расходы! Ну отпустите хоть по себестоимости! Пожалуйста!

Он вздохнул. И это был такой вздох, словно он только что в одиночку разгрузил товарный состав, набитый чугунными гирями. Или прослушал весь репертуар Ириных жалоб за последнюю неделю. Что, в принципе, было равносильно.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, которые, казалось, скрипнули от такого неслыханного великодушия. — Но это в первый и в последний раз. Запомни, Оленька. Наш бизнес — это бизнес. А не благотворительная столовая для всех страждущих четвероногих-крылатых-усатых-хвостатых.

– Спасибо-спасибо-спасибо, – радостно воскликнула я, пока лицо Иры наоборот становилось всё кислее и недовольнее.

— Всё, за работу, девочки, — подытожил Сергей Вениаминович. — Отключаюсь.

– Полы протереть не забудь, а то наследила тут, – недовольно хмыкнула Ира, выходя из приёмной.

Я проводила её взглядом и посмотрела на этот мокрый, дрожащий комок шерсти в своих руках, и почувствовала, как во мне назойливо зашевелилось то желание, которое я испытывала в первые дни, когда поступила на обучение.

Желание защитить. Обогреть. Спасти. То самое чувство, ради которого я когда-то и пошла в эту профессию. И пусть мир жесток, пускай начальники экономны, а коллеги порой невыносимы. Но пока есть такие вот коты, с такими вот глазами, значит, ещё не все было потеряно. Значит, ещё было ради чего бороться.

Обработав и накормив кота, я поставила ему капельницу и помчалась заниматься работой.

Расписание сегодня было плотным, к тому же многие, как обычно, приходили без записи. Ира весь день ходила мимо меня с таким видом, словно я её обидела, и брезгливо кривила губы, но молчала. И на том спасибо.

Вечером, когда приём закончился, я вновь пришла к своему главному пациенту.

Он мгновенно открыл свои необыкновенно проницательные глаза, как будто только меня и ждал. Я села на стул рядом с его клеткой и, протянув руку, почесала его за ухом.

– Эх, надо бы с твоими колтунами разобраться и тогда ты таким красавчиком будешь.

Может быть мне показалось, но в глазах кота словно проскользнуло одобрение. Да уж, похоже, мне не помешает отдохнуть.

Я откинулась на стуле, достала телефон и увидела пропущенный вызов и непрочитанное сообщение.

И то, и другое было от хозяйки квартиры, что я снимала, и у меня от плохого предчувствия неприятно засосало под ложечкой. Я сглотнула, открывая мессенджер, и резко втянула воздух. Предчувствие оказалось верным. Хозяйка написала, что поднимает стоимость аренды с этого месяца на тридцать процентов.

У меня вырвался истерический смешок. Я просто не представляла, где мне взять эти тридцать процентов. У меня не было родственников, у которых можно было бы одолжить денег. Да и с чего потом отдавать? Зарплата то выше на тридцать процентов не станет. Взгляд сам собой упал на кота и я улыбнулась.

– Ну ничего, и с этим я тоже справлюсь, осталось только придумать как.

Я погладила кота и, чувствуя, что мне просто жизненно необходимо хоть недолго поспать, положила голову на рядом стоящий стол и быстро заснула.

Мне редко снятся сны, но сегодняшний день был исключением. Мне почему-то приснилось, что кот заговорил.

– Скажи, ты готова изменить свою жизнь? – совершенно серьёзным тоном спросил он.

– Ага, – невнятно ответила я, поражаясь тому, что мне такое приснилось.

А утром мне предстояло узнать, что это был совсем не сон.

Первое, что я почувствовала, была боль. Не какая-то благородная, трагическая боль, о которой пишут в книжках, а мелкая, пакостная и спазмирующая. Словно внутри моей черепной коробки завелся крошечный, но очень трудолюбивый дятел, решивший достать абсолютно всех жучков и тараканов прямо за левым глазом.

Второе, что я осознала, было то, что я лежу не на составленных вместе стульях в процедурной. Подо мной был матрас, на удивление мягкий, хоть и пахнущий пылью и чем-то еще, неуловимо-травяным. Я открыла глаза.

Потолок был деревянным, с толстыми, потемневшими от времени балками. И определенно не был потолком нашей клиники «Четыре лапы и хвост». Я резко села, и дятел в голове забарабанил с удвоенной силой. Комната была маленькой, чердачной, с одним-единственным кривобоким окошком, через которое просачивался бледный, неохотный свет. Я была на втором этаже. А внизу… внизу говорили.

— Может быть, ее пора разбудить? Она что-то долго спит, — произнес низкий, бархатный голос, в котором, казалось, мурчали все коты мира. И так уютно, что я даже на секунду заслушалась.

— Она только что пересекла Кромку и получила наследство. Ей нужно отдохнуть, — ответил второй голос. Тонкий, с металлическим дребезжанием, будто кто-то позвякивал крышкой о кастрюлю.

Я замерла. Кромка? Наследство? Мой мозг, и без того перегруженный, отказался обрабатывать эту информацию и выдал самую простую команду: «Встать и пойти посмотреть».

Ноги коснулись голых, скрипучих половиц. Одна из них угрожающе прогнулась, издав звук, похожий на стон человека, которому только что предъявили счет за вновь проиндексированные коммунальные услуги. Весь дом казался ветхим, уставшим, словно он держался на одном честном слове и паутине. Спускаясь по шаткой лестнице, я чувствовала, как он вздыхает и охает под каждым моим шагом.

Я оказалась на кухне. И она была абсолютно пуста. Никаких обладателей бархатных и металлических голосов. Только стол, пара кривых стульев и… он. На столе, рядом с чугунным котелком сидел тот самый кот. Вымытый, расчесанный, он выглядел почти аристократично, если не считать ободранного уха и взгляда бывалого портового контрабандиста.

— Здесь кто-нибудь есть? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Ну, вообще-то, я тут, — лениво отозвался кот.

— И я, — звякнул котелок.

Мозг сделал то, что обычно делает в подобных ситуациях. Он выбрал меньшее из двух безумств. Говорящий котелок – это уже за гранью. А вот говорящий кот… ну, я же сплю, верно? Или нет.

Затхлый запах, пыль, от которой слезились глаза, половицы под моими ногами, которые, казалось, вот-вот могут рассыпаться. Всё это было слишком настоящим для сна. Значит ответ был в другом. Неужели я… умерла? Это объяснило бы и головную боль, и странный дом, который больше походил на галлюцинацию человека, который умер прямо во сне.

Да, это вполне могла быть предсмертная галлюцинация.

— Я умерла? — дрогнувшим голосом спросила я, безумно боясь услышать ответ. — Это что, рай?

Кот посмотрел на облупившуюся штукатурку, на паутину в углу, на трещину, змеившуюся по стене.

— Рай? — фыркнул он. — Да в приличных кругах Ада за такой сарай постыдились бы ломаного гроша попросить. И вообще, сарай — это еще комплимент.

— Тогда где я? — мой испуг сменился недоумением. — И почему ты разговариваешь?

— Ты в Шоскере, — ответил он так, будто объяснял, что мы на улице Ленина.

— Что это за место?

— Это другой мир.

Я проморгалась, отчего-то надеясь, что это поможет сказанному стать более логичным. Хотя странно было ожидать логики, разговаривая с котом.

— Ты шутишь? — всё же почему-то спросила я у него.

Наверное, потому что больше и не у кого было.

— Я кот. Я с тобой разговариваю. Сидя на столе в доме, который вот-вот развалится. Тебе мало этого аргумента?