— Я по поводу арестованной на ярмарке.

— А, девчонки с курицей? — брякнул стражник и тут же поправился. — То есть, с петухом, ваше благородие. Так точно. Арестована по обвинению в краже. Пострадавший, господин Гуслин, написал заявление.

— Где она?

— В камере, внизу. Дожидается утра. Начальник с ней как раз разбирается.

— Я хочу видеть начальника стражи. Немедленно.

Стражник сглотнул. Спорить с генералом Пятого Легиона было так же разумно, как пытаться пощекотать спящего дракона.

— Так точно, ваше благородие! Сию минуту!

Он провел Алекса по тусклому коридору к двери с табличкой «Начальник городской стражи». Постучав, он приоткрыл дверь и что-то прошептал внутрь. Из-за двери послышался усталый вздох.

— Пусть войдет.

Но когда Алекс переступил порог, он понял, что попал не в кабинет начальника, а в комнату для допросов. И обстановка там была накалена до предела.

За столом, вцепившись в его край побелевшими пальцами одной руки, сидел начальник стражи — пожилой, усатый мужчина с таким выражением на лице, будто он уже лет двадцать как просился на пенсию, но его прошение терялось где-то в недрах канцелярии. Он сидел, прикрыв глаза второй рукой, и, казалось, пытался силой мысли отгородиться от происходящего.

А происходил скандал. Громкий, яростный и совершенно бессмысленный. Хозяин петуха, красный как рак, тыкал пальцем в Ольгу и что-то кричал про поруганную честь и упущенную выгоду. Ольга, не оставаясь в долгу, стояла напротив, ее волосы растрепались, а в глазах горел праведный гнев. Она отвечала ему не менее громко, размахивая руками и доказывая что-то про жестокое обращение с животными и эксплуатацию таланта. Их голоса смешивались в невообразимую какофонию, от которой, казалось, начинали вибрировать стены.

Ольга, повернув голову на звук открывшейся двери, увидела генерала и замолчала на полуслове. Её рот остался приоткрытым, а в глазах отразилось целое море эмоций: удивление, облегчение и жгучий стыд.

Хозяин петуха, заметив, что его оппонентка умолкла, тоже обернулся. Увидев генерала, он побледнел, и все его красноречие мгновенно испарилось.

В комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как где-то в коридоре капает вода и как тяжело вздохнул начальник стражи, наконец-то убрав руку от лица.

Вечер начинался хорошо. Нет, не просто хорошо — замечательно. По шкале кошачьего благополучия, где «ноль» — это мокнуть под дождем, а «десять» — это спать на свежевыстиранном белье хозяина, этот вечер уверенно тянул на все двенадцать. И причиной тому была Она. Его Светлость, его муза, его негасимый маяк в тумане бытия — Изабель. Пусть она и была не в самом лучшем здравии, но она была рядом. Альфред-Теодор-Леопольд фон Мяуриц Третий2, которого его новая, не в меру прямолинейная хозяйка теперь звала не очень аристократично, но, надо признать, вполне метко Мазутом, наслаждался этим временем. Любая минута, проведенная рядом с Изабель, была чистым, неразбавленным блаженством.

А потом их двуногие сопровождающие — Ольга и генерал — решили отправиться на эту шумную, вульгарную ярмарку. Изабель и Мазут остались одни в тихой, уютной гостиной генерала. Одни. Он ждал этого момента так долго, что если бы его ожидание можно было измерить в хвостах, то оно бы уже несколько раз обернулось вокруг экватора.

Он сидел на мягком ковре, стараясь дышать как можно тише, чтобы не потревожить ее сон. Она спала, свернувшись изящным белым клубочком, и ее розовый бант выглядел как нежный цветок на сугробе. И тут она открыла глаза. Сапфировые, глубокие, как летнее небо после грозы. Она посмотрела прямо на него.

— Мр-р-ряу? — вопросительно произнесла она, и этот звук был мелодичнее, чем перезвон серебряных колокольчиков. Это было не просто «мяу». Это было: «Сударь, мы знакомы? И почему вы так на меня смотрите, словно я — последняя на свете миска со сливками?».

— М-м-мазут, — представился он, чувствуя, как его обычная наглость и сарказм куда-то испарились, оставив после себя лишь трепетное обожание. — То есть, Альфред-Теодор… неважно. Просто Мазут. К вашим услугам, мадемуазель.

— Изабель, — мурлыкнула она и, грациозно потянувшись, встала на свои изящные лапки. — Не желаете ли составить мне компанию в небольшой прогулке по саду? Воздух сегодня такой упоительный.

И они пошли. Это была не просто прогулка. Это был танец. Они шли рядом, бок о бок, их хвосты иногда соприкасались, и от этого по всему телу Мазута пробегала электрическая искра. Он рассказывал ей о своем тяжелом прошлом, о долгих странствиях (слегка приукрашивая свои подвиги и умалчивая о том, что большую часть времени он просто спал в какой-нибудь канаве), а она слушала, склонив голову набок, и её синие глаза светились пониманием и сочувствием.

Они вместе гонялись за светлячками, которые казались блеклыми по сравнению с блеском её шерсти. Он даже продемонстрировал ей свой лучший охотничий прыжок, поймав особенно жирного ночного мотылька и галантно поднеся ей трофей. Она деликатно отказалась, но он видел в её глазах восхищение. Это был пик его жизни. Момент абсолютного, совершенного счастья…

И в этот момент раскат грома заставил Мазута подпрыгнуть на месте.

Шум, крики и запах сырости грубо ворвались в его уши, безжалостно разогнав чудесный сон. Он открыл глаза. Никакого сада. Никакой Изабель. Он лежал, свернувшись клубком на пыльном полу в какой-то мрачной комнате. А громом оказался оглушительный удар чьего-то кулака о грубую деревянную столешницу.

— …шарлатанка! Я требую компенсации! Она испортила мне лучшего боевого петуха! — вопил какой-то неприятный мужичонка, размахивая руками.

— Да ваш петух был на волосок от смерти! Я спасла ему жизнь! А вы — эксплуататор и живодёр! — не оставалась в долгу Ольга, и ее голос звенел от праведного гнева.

Мазут встряхнулся, прогоняя остатки сна. Они были в городской страже. В комнате для допросов. А посреди комнаты разворачивалась драма, достойная пера лучших столичных драматургов. Ольга, растрепанная и злая, выглядела как валькирия, спустившаяся с небес, чтобы покарать нечестивцев.

Её оппонент, красный и потный, походил на перезревший помидор, готовый вот-вот лопнуть. А между ними, за столом, сидел уставший от жизни начальник стражи и, кажется, молился всем богам, чтобы его рабочий день поскорее закончился.

И тут дверь открылась.

На пороге, высокий и невозмутимый, как скала, стоял генерал.

И Мазут увидел это. Увидел то, что скрыто от глаз обычных людей, но прекрасно видно проницательному кошачьему взору. Между Ольгой и генералом словно натянулась невидимая, звенящая струна. Он увидел, как Алекс посмотрел на Ольгу — не на арестантку, не на нарушительницу порядка, а на… неё. В его взгляде промелькнула легкая, почти незаметная тревога, которую тут же сменило твёрдое, как сталь, решение.

Он увидел, как Ольга посмотрела на генерала. Весь её гнев, вся её ярость мгновенно улетучились. Она замерла, опешив, и на её лице проступила такая смесь облегчения и смущения, что сердце Мазута сжалось от странного, незнакомого ему доселе чувства. Это была не просто ревность. Это было… понимание.

Он, кот, который считал любовь высшим искусством, вдруг увидел её хрупкое зарождение там, где не ожидал. Взгляд генерала, который мог останавливать легионы. И растерянное лицо его непутевой, но такой правильной хозяйки.

Мазут тяжело вздохнул, укладывая голову на лапы.

— Эх. А какой же замечательный был сон…

2 Полное имя, которое Мазут придумал себе в минуты особого душевного подъема, звучало как Альфред-Теодор-Леопольд фон Мяуриц Третий, наследный принц всех диванов, герцог подоконников и барон солнечных пятен. Он считал, что это звучит солидно и отражает его истинную, благородную натуру, которую так безжалостно игнорировала его новая хозяйка.