— Сегодня какой-то праздник?

— Да, сегодня же Праздник Урожая и Полной луны, — вспомнил генерал. — Он проходит раз в пять лет и в честь него обязательно устраивают ярмарку.

При слове “ярмарка” мои глаза загорелись и я с интересом стала рассматривать, что же там продают, а заодно подсчитывать в голове, сколько бы я могла потратить на безделушки для души. Выходило, что практически нисколько и лучше мне пройти мимо.

— Хотите посмотреть? — догадался генерал.

— Нет-нет, — тут же замахала я руками.

Вот только генерал уже не слушал мой ответ, всё поняв по глазам.

Он мягко, но настойчиво взял меня под локоть и увлек за собой в гущу толпы.

— Мы ненадолго, — сказал он, и я поняла, что спорить бесполезно. Да и не хотелось.

Это была не просто ярмарка. Это был живой, дышащий, бурлящий котел из света, звуков и запахов. Воздух был густым, пропитанным ароматами жареного мяса с пряностями, сладкой выпечки, карамелизированных яблок, озона от разрядов бытовой магии и старой, доброй пыли, поднятой сотнями ног.

Над головой, вместо обычных фонарей, в воздухе парили шары из светящегося мха, бросая на землю мягкий, изумрудный свет. Между ними сновали крошечные летающие создания, похожие на фонарики со стрекозиными крыльями, оставляя за собой искрящийся след.

Торговые ряды были похожи на сон алхимика. Здесь было всё. Гном с бородой, заплетенной в одну толстую косу, продавал крошечные заводные механизмы: медные птички махали крыльями, жуки бегали по прилавку, а миниатюрный дракончик даже пытался выдохнуть крохотную искорку.

Рядом с ним высокая эльфийка с волосами цвета осенней листвы разливала по склянкам радужные эликсиры, которые переливались и меняли цвет в зависимости от настроения проходящих мимо людей.

У прилавка с едой толпился народ: на огромных вертелах жарились какие-то фиолетовые туши, в котлах кипела пряная похлебка, а на деревянных лотках горами возвышались пироги самых невероятных форм и размеров.

Алекс, держа меня под локоть, уверенно вёл меня сквозь толпу, его обычная генеральская строгость сменилась живым интересом. Он показывал мне на диковинные товары, с улыбкой объясняя их предназначение.

— Вот это, — кивнул он на прилавок, где лежали клубки ниток, которые сами собой связывались в узоры, — самовяжущие носки. Очень популярны у холостяков. Правда, иногда они вяжут не то, что нужно. Мой сержант как-то раз проснулся, а у него на ногах два шерстяных горшка для цветов, — пошутил он, разведя руками.

Я хихикнула. Мы подошли к тиру, где вместо уточек нужно было сбивать из арбалета левитирующие тыквы с нарисованными на них злобными рожицами.

Мы вышли почти в самый центр площади, где наскоро сколоченная сцена была окружена плотным кольцом зрителей. На сцене местный ансамбль отжигал так, что земля дрожала. Музыканты играли на инструментах, которые я видела впервые: что-то похожее на волынку, сделанную из надутого светящегося пузыря, барабаны, которые сами отбивали ритм, и арфа, струны которой были сотканы из каких-то светящихся нитей. Музыка была заводной, быстрой, заставляющей ноги самих пускаться в пляс.

И в этот момент Алекс, воспользовавшись моим замешательством, увлек меня в самый центр танцующей толпы.

— Что вы делаете?! — пискнула я, но мой голос утонул в музыке.

— Знакомлю вас поближе с новым миром, — наклонившись к моему уху, сказал он.

Он уверенно повёл меня в танце. Это была какая-то дикая, веселая смесь польки и джиги. Я спотыкалась, путалась в ногах, пару раз наступила ему на ботинок, чувствуя себя неуклюжей коровой на льду.

Я злилась на себя, на него, на эту дурацкую музыку, но… спустя пару минут я поняла, что мне нравится. Мне нравилось кружиться в танце, чувствовать его сильную руку на своей талии, видеть смеющиеся искорки в его серебряных глазах. Я забыла про свой нелепый вид, про усталость, про все свои проблемы и просто отдалась этому веселому безумию.

Когда музыка наконец стихла, мы остановились, тяжело дыша и смеясь. И именно в этот момент я услышала пение. Чистый, сильный, невероятно красивый голос, который парил над шумом ярмарки.

— О, Маркус! — воскликнул Алекс, увидев кого-то в толпе. — Прошу прощения, госпожа лекарь, буквально на мгновение. Мой старый сослуживец.

Он отлучился, а я осталась стоять, вслушиваясь в этот удивительный голос. Что-то в нем было до боли знакомым. Этот тембр, эти переливы… Где же я могла его слышать?

Ведомая любопытством, я пошла на звук, протискиваясь ближе к сцене. На ней, в свете магических софитов, стоял тот самый мужчина, которому я вчера лечила петуха. Он стоял в пафосной позе, прижимая руку к сердцу, и делал вид, что поет, открывая рот в такт музыке.

В какой-то момент он изобразил такую гримасу на лице, что мне казалось он вот-вот заплачет.

Не веря своим глазам, я обошла сцену сбоку. За кулисами, среди веревок и каких-то ящиков, я увидела его. В маленькой позолоченной клетке сидел тот самый петух. Он запрокинул голову, и из его клюва лилась та самая волшебная песня, которая очаровала всю площадь.

Эта картина была настолько абсурдной и в то же время возмутительной, что я на несколько секунд просто застыла, не веря своим глазам. На сцене, в свете магических софитов, упиваясь обожанием толпы, стоял этот мелкий, неприятный мужичонка.

Он прижимал руку к сердцу, закатывал глаза и открывал рот в такт волшебной песне, изображая из себя великого певца. А за кулисами, в тесной, позолоченной клетке, сидел настоящий артист. Мой пациент.

Петух, запрокинув голову и закрыв глаза, выводил такие рулады, от которых у меня по коже бежали мурашки. Его использовали. Нагло, цинично, как какой-то музыкальный автомат.

Внутри меня закипело праведное негодование, горячее и обжигающее, как свежесваренное зелье. Это был абьюз. Самый настоящий, пернатый абьюз. Я видела, как подрагивают перья на шее у петуха от напряжения, как он выкладывается на полную, а вся слава и аплодисменты достаются этому самозванцу на сцене.

В какой-то момент песня оборвалась. Петух, видимо, устал и замолчал, чтобы перевести дух. Мужчина на сцене нелепо захлопнул рот и растерянно посмотрел в сторону кулис. Толпа недовольно загудела. И в этот момент я поняла, что нужно действовать.

Пока хозяин петуха что-то злобно шипел в сторону клетки, я, пользуясь суматохой, шмыгнула за сцену. Мазут, который все это время семенил за мной, кажется, все понял без слов. Он отвлек внимание какого-то рабочего, зашипев на него и вздыбив шерсть. А я, подкравшись к клетке, одним резким движением открыла хлипкий засов.

— Пошли, артист, — прошептала я. — Твой контракт с этим продюсером аннулирован.

Петух, на удивление, понял меня с полуслова. Он выскочил из клетки и юркнул ко мне под руку. Я прижала его к себе, накрывая полой своей куртки, и рванула прочь, в гущу толпы.

Но мой триумф был недолгим.

— Держи воровку! Она украла моего петуха! Моего золотого петуха! — раздался сзади истошный вопль хозяина.

Слово «воровка» подействовало на ярмарочную толпу, как искра на бочку с порохом. Люди расступились, уставившись на меня с осуждением и любопытством. И я увидела их. Двух стражников в блестящих кирасах и шлемах с гребнями, которые, услышав крик, тут же направились в мою сторону, расталкивая зевак.

— Бежим! — пискнул Мазут, и мы рванули.

Началась погоня. Самая настоящая, ярмарочная погоня, как в дурацком кино. Я петляла между торговыми рядами, опрокидывая лотки с какими-то светящимися фруктами, уворачиваясь от гончарных изделий и перепрыгивая через разбросанные мешки. Петух под моей курткой испуганно квохтал.

Мазут несся где-то рядом, сливаясь с тенями. За спиной слышался топот тяжелых сапог и гневные крики стражи.

На мгновение мне показалось, что я смогу оторваться. Я выскочила из гущи ярмарки на более темную, пустынную улочку. Но я не учла одного — я не знала этого города. Улочка оказалась тупиком.