Сейчас этой улыбающейся и полной радости маленькой девочки больше не существует. Она погрузилась в темноту, унося с собой каждую крупицу невинности, которая когда-то теплилась в её душе.

РУБИ

(BREATHE ME – SIA)

Позже тем же вечером подошло время ужина. Обычно я выхожу из своей комнаты около двадцати двух часов, когда все спят, чтобы убрать остатки в холодильник. По крайней мере, когда они остаются, но сегодня вечером тётя, очевидно, решила иначе. Из гостиной она кричит мне, чтобы я присоединилась к ним на кухне, в то время как у меня есть только одно реальное желание: остаться в своей комнате и слушать музыку, закрыв уши наушниками, которые стали привычкой изолировать меня от шума: плача, ударов, воплей. Честно говоря, моменты, когда мы ужинаем втроём, довольно редки. Зачем это всё? Подобные вещи предназначены для семей, которые любят проводить время вместе, верно? Так почему же иногда это происходит в этом доме? Ответ я уже знаю. Здесь в «семейных» сборищах нет ничего очень обыденного. Они ледяные. Часто это идеальный момент, чтобы разрушить все иллюзии по поводу этого. Да... я заранее знаю, что на этой кухне вспыхнет ещё одно столкновение, потому что, как бы не часто мы там собирались, всегда именно это и происходит.

Переступив порог комнаты, я, не говоря ни слова, усаживаюсь на своё обычное место за круглым столом, в центре которого стоит уродливое блюдо с замороженным гратеном. Моя тётя подаёт мне до смешного маленькую порцию, потому что, по её словам, я довольно толстая. Это не так. При росте в метр шестьдесят я едва переваливаю за пятьдесят килограммов, наверно даже меньше на данный момент.

Чувствуя себя неловко, я дёргаю одной ногой под столом и неистово потираю руки о бёдра. По правде говоря, и хотя я теперь знакома с насилием, как физическим, так и словесным, я ненавижу такие моменты. Они заставляют меня нервничать.

— Ешь, — приказывает мне Чак, протягивая кончик своей вилки в мою сторону. Твоя тётя готовила это дерьмо не для собак.

Тем не менее, даже грёбанному психу это не нравится, хотелось мне дать отпор. Но я не стремлюсь этого делать и подчиняюсь без споров. Я ничего не ела с тех пор... с тех пор, честно говоря, я не знаю, когда я в последний раз ела. Поскольку две гниды, сидящие передо мной, забирают абсолютно всё, что я зарабатываю, до последнего цента, мне не чем платить за еду, когда я на работе.

Иногда я беру несколько сухих пирожных из запаса, те, что подают к кофе, но мне не очень нравится идея воровать у Ларри. Мой босс-хороший парень, всегда честный и уважительный. Делая это, я чувствую, что предаю его. Хотя в глубине души... я знаю, что он меня поймёт.

В любом случае, я умираю с голоду, поэтому, что бы ни было на моей тарелке сегодня вечером, я собираюсь всё это съесть. Схватив вилку, я, как никогда, проглатываю в себя. Еда не имеет никакого вкуса, но мне нужно восстановить силы, если я не хочу завтра снова испытать недомогание в разгар смены. Сегодня Энни забеспокоилась. Мне бы не хотелось, чтобы она начала задавать вопросы.

— Медленнее, медленнее, — теперь уже серьёзным голосом прорычала Тэмми. Ты похожа на бешеную корову.

Раздражённая, я снова молчу, не без вздоха. Мои веки ненадолго закрываются, в то время как моя нога всё сильнее дёргается под столом. У меня зудит желание послать её к черту, но я слишком голодна, чтобы предоставить ей возможность лишить меня единственного приёма пищи за весь день. Потому что, да, она делает это регулярно. Здесь каждый шкаф опечатан навесным замком, чтобы я не могла пользоваться им по своему усмотрению. Угу ... две гниды.

— Перестань дёргать своей чёртовой ногой! — Внезапно кричит Чак, стуча кулаком по столу.

Я не вздрагиваю. Слишком привыкшая к такого рода жестам, это оставляет меня совершенно равнодушной. Мои глаза поднимаются от моей тарелки, чтобы врезаться в его черноту. Он действительно кажется очень разъярённым, но меня это не пугает. Хуже. Это заставляет меня хотеть бросить ему вызов. Уже насытившись после нескольких проглоченных кусочков, я смотрю на него с настороженным выражением на лице:

— А если я продолжу, что ты собираешься сделать? — Осмелилась спросить его я. — Избить меня, как ты избиваешь свою собственную жену?

Несмотря на это, в уголках моих губ появляется улыбка. Вопреки моему нежеланию спорить пять минут назад, сейчас у меня есть внутренняя потребность открыть рот. По правде говоря, это похоже на то, что мне больше нечего терять. Но в конце концов, это так, не так ли? И потом, чёрт возьми, Руби. Ты уже не ребёнок. Сегодня тебе исполнился двадцать один год, так что, чёрт возьми... покажи ему, что ты больше не та «храбрая маленькая девочка».

— Или нет, даже так... — продолжаю я, разворачивая стул, уверенная в себе. — Ты присоединишься ко мне в моей комнате, как ты делаешь каждую ночь, когда она засыпает на диване?

Лицо Чака искажается, когда коротким движением подбородка я указываю ему на Тэмми. По выражению его лица я догадываюсь, что он не ожидал публичного признания на сегодняшний вечер. И, честно говоря, я тоже.

Неудивительно, что моя тётя задаётся вопросом вслух:

— Про что она говорит…

Похоже, она не до конца уловила смысл моего предыдущего заявления, поэтому я позволю себе уточнить:

— Серьёзно «тётя», — начала я с нервным смешком, одновременно имитируя кавычки пальцами на последнем слове. — Ты никогда ничего не замечала и не слышала?

Я не утруждаю себя тем, чтобы смотреть в сторону ублюдка Чака. Очевидно, он наверняка уже обдумывает, как он собирается обвинить меня в откровенной лжи, чтобы ему сошло это с рук.

— Знаешь, это длится уже много лет, — добавила я, спокойно кладя вилку на стол. — Годами, он насиловал меня в моей комнате, в то время как ты, совершенно каменная, лежала на диване.

В конце этого предложения в комнате воцаряется многозначительная тишина, вызванная саркастическим смехом. Три секунды, может быть, четыре. По правде говоря, я точно не могу сказать. Мне просто кажется, что это похоже на вечность. И тем более, когда обвиняемый начинает хохотать во всё горло.

— Чёрт возьми, эта девчонка совсем спятила! — Восклицает он, запинаясь. — Я же говорил тебе, что было бы лучше оставить её гнить в своей комнате!

После этого моя тётя поворачивается к нему, заинтригованная. Она наблюдает, как он долго молчит, ничего не говоря, а затем, как и он, в конце концов разражается смехом. По какой-то причине, которая ускользает от меня, я начинаю делать то же самое. И, как это ни парадоксально, мои глаза наполняются слезами. Господи, они смеются, и это заразительно. Почему? По правде говоря, я думаю, что это нервное. Я смеюсь не потому, что ситуация забавная, а потому, что она невыносима и заставляет меня вести себя как безумная.

Постепенно взрывы смеха прекращаются. Моя тётя пытается вернуть себе серьёзность и начинает спокойнее:

— Я была в этом уверена.…

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Чак, — негромко позвала она. Этот придурок заслуживает возмездия. Тэмми вздыхает через нос и кладёт вилку на стол, глядя на меня с видом побитой собаки. Как ни странно, у меня есть проблеск надежды. Мой рот образует маленькую букву «О», а голова склоняется набок. Верит ли она мне? Мой разум играет со мной злую шутку, и я уже представляю, как она с удивительной быстротой хватает свой нож, прежде чем вонзить его в сонную артерию своего мужа. После чего она подбегает ко мне, чтобы обнять меня, путаясь в извинениях за то зло, которое она причинила мне за последние девять лет. Будет ли она, в конце концов, героиней моей истории?

Усмешка растягивает уголок её рта, давая мне понять, что нет, не будет, и я даже не знаю, как в течение нескольких секунд я могла думать иначе.

— Я была уверена, что, как и твоя мать-шлюха, ты ревновала меня к моему мужу, — закончила она мрачно.

Я фыркаю от презрения, одновременно удивлённая и снова униженная. О, если бы ты знала, моя дорогая Тэмми. Если бы ты знала, как сильно моя мама тебе не завидовала…