— Ты думаешь, я никогда не видела, как ты это делаешь? — Презрительно фыркнула она. — Серьёзно... посмотри на себя! Ты тратишь своё время, преследуя его.

Её указательный палец указывает на мой наряд, который я, в свою очередь, не удосуживаюсь проанализировать. Прежде чем приступить к еде, я ограничилась тем, что надела спортивные шорты и простую майку. Ничего сексуального или слишком вызывающего. И потом, если бы я была одета в лыжный костюм, эта дура всё равно обвинила бы меня.

— С тех пор как ты впервые ступила в мой дом, ты ждёшь только одного-единственного, — выплёвывает она, слегка наклоняясь над столом. — Это чтобы трахнуться с ним.

На этом последнем замечании я сглатываю. Как может человек в здравом уме думать, что двенадцатилетняя девочка пытается соблазнить мужчину зрелого возраста? Хуже того, мой ублюдочный дядя, такой уродливый, такой ... отвратительный.

Несмотря на боль, которая пронзает мою грудь, мой приступ всё ещё не проходит. Я изо всех сил держу своё лицо, чтобы ничего не вышло наружу, и проглатываю рыдания, которые забивают мою трахею. Это то, что я делаю всё время: отказываюсь показывать им свои слабости, но иногда это причиняет боль. Как сейчас.

— Без шуток... — продолжает моя тётя, полная отвращения. — Ты такая же ублюдочная, как твой папаша. Лживая сучка.

Я делаю вдох, и раскачиваюсь на стуле притворно безразличная. Хотя всё что она сказала, такое же фальшивое, как и они сами, её слова причиняют мне боль. Но в конце концов, в этом вся суть, верно?

Тэмми никогда не любила папу. Сначала я не знала, почему она испытывала к нему такую ненависть, а потом, повзрослев, поняла. Настоящей ревнивицей была она. По правде говоря, моей тёте никогда не нравилось видеть мою мать счастливой, с любящим и всегда уважающим мужем. Она никогда этого не выносила, потому что не в состоянии этого получить.

Схватив свою пачку сигарет, которая никогда не бывает далеко, она достаёт одну и закуривает, выглядя так, как будто ничего не произошло. В своём порыве Тэмми встаёт из-за стола и хватает связку ключей, лежащую на прилавке, прежде чем направиться в прихожую.

— Я съезжу за виски, — объявляет она, не сводя с меня последнего взгляда.

В следующую секунду дверь захлопывается, и на этот раз я испытываю нелепый небольшой испуг. Звук двигателя её машины, той, которую она подарила себе, кстати, благодаря моему чёртову наследству, эхом разносится по подъездной дорожке. Её фары пробиваются сквозь кухонную плитку, а затем постепенно удаляются, когда моя тётя переключает задний ход.

Моя челюсть сжимается, и я болезненно сглатываю слюну. В моём мозгу начинается отсчёт, когда я, полная смелости, беру себя в руки и смотрю на Чака, который уже смотрит на меня. Его улыбка говорит о многом. В ней нет ничего хорошего, нет, она просто говорит «какую ошибку ты только что совершила, Руби...».

С высоко поднятым подбородком и скрещёнными руками я держу голову высоко. Сегодня вечером я твёрдо решила не разбиваться. Но удивительно, что мой дядя без единого слова продолжает есть. Только звук его столовых приборов, скрежещущих по керамике, заполняет пространство. Проглотив последний кусочек картофеля, он встаёт, ставит грязную посуду в раковину, затем поднимается на ноги и направляется к выходу.

Мне всё кажется... слишком спокойным.

Но внезапно, с силой моя голова оказывается откинутой назад. Пульсирующая боль охватывает мою кожу головы, и я без труда понимаю, что Чак яростно дёрнул её. Я ненадолго опускаю глаза на стол, туда, где лежит его другая рука, когда последняя сжимает мой острый нож. Сразу после этого он оказывается у меня под горлом. Я сглатываю, в то время как моё беспокойство нарастает. Боюсь ли я смерти?

— И всё же я предупреждал тебя... — шепчет он мне на ухо, всё сильнее прижимая нож к моей коже.

Его лицо совсем близко от моего, мне даже кажется, что я слышу, как скрипят его зубы. Мои ноздри расширяются, я провожу языком по пересохшим губам, затем отвечаю:

— Мне плевать.

Дёрнувшись, я бросаю на него холодный взгляд.

— Убей меня, — добавила я, — давай. Мне всё равно.

В его горле зазвучал демонический смех. Такой звук, который не смог бы воспроизвести сам дьявол.

— Убить тебя? — Пыхтит он. — Но, в конце концов ... это было бы слишком просто, дорогая.

Чтобы ответить на мой предыдущий вопрос, я, кажется, уже давно не боюсь смерти. С другой стороны, что меня пугает, так это внутренняя боль, такая сильная, что в конечном итоге она меня убьёт. И, как он это подразумевает, этому ублюдку доставит огромное удовольствие пытать меня.

— Нет, вместо этого... — продолжает мой мучитель, медленно проводя лезвием ножа вниз между моих грудей. Я сломаю тебя, Руби.

Я хихикаю. Слишком поздно для этого. Однако я ничего не говорю вслух. Зачем? Он уже знает это.

Внезапно Чак тянет меня вверх, бросая нож на пол. Я позволяю ему направлять каждый мой жест, очевидно, уже зная, что он собирается со мной сделать.

— Наклонись, — выплёвывает он, в то время как я, беспомощная, выгибаюсь над блюдом на столе.

Моя щека прижимается к дереву, мои глаза смотрят на шкаф, который находится прямо напротив. Я слышу этот отвратительный звук, который мне слишком хорошо знаком: звяканье пряжки его ремня. Одним махом пальцы моего дяди хватаются за край моих шорт, которые он опускает, открывая ему прекрасный вид на мою задницу.

Мои мышцы уже давно расслабились, и панцирь только что обрёл форму вокруг меня. В этот самый момент я чувствую, как его влажные пальцы ложатся на мою промежность. Чтобы облегчить себе задачу, у Чака есть привычка плюнуть себе в руку, прежде чем войти в меня. Убедившись, что я больше не такая сухая, он делает, резкий толчок таза. Какая удача, что он крохотный… Потому что да, я рада этому. Благодаря этому я меньше страдаю.

Он тихо стонет, его руки сжимают мои бёдра, когда он повторяет всё, снова и снова не останавливаясь. Как и всегда, я остаюсь равнодушной. На моём лице нет никаких эмоций. Ни слёз, ни гнева... только вопросы, которые теснятся в моей черепной коробке. Почему я вообще это сделала? Зачем я рассказала женщине, которая всё это время отказывалась меня слушать? Здесь снова приходит тот же ответ: я, чёрт возьми, не знаю.

После ещё нескольких толчков туда и обратно моё испытание подходит к концу. Его твёрдая рука опирается на мою голову, а затем он кончает в меня с животным рычанием. Я не двигаюсь, он тоже. Его дыхание тяжёлое, моё совершенно спокойное. Его худое тело прижимается к моей спине, его дыхание касается моей мочки.

— Храбрая маленькая девочка... — шепчет он, как обычно.

Наконец, Чак выпрямляется, вытаскивает свой член из меня, и подтягивает штаны. Я слышу его удаляющиеся шаги, в то время как он оставляет меня тут, почти обнажённую, распластанную на животе на этом проклятом столе. Его уход всегда вызывает у меня одно и то же чувство. Новая часть меня только что разлетелась вдребезги.

Мои глаза всё ещё смотрят на шкаф. Я поднимаю их, глядя на маленькую коробку, стоящую на самом верху, там, совсем близко к потолку. Я долго смотрю на неё. Не раз я фиксировала её таким образом, никогда не действуя впоследствии. И всё же я знаю, что то, что находится внутри, подарит мне долгожданную свободу.

Мои ладони упираются в дерево стола. Боль распространяется по моей нижней части живота, но я без труда выпрямляюсь, слишком привыкшая к этим страданиям.

Мои пальцы поднимаются по моим шортам, и я механически позволяю своим шагам направлять меня к предмету, который может меня спасти. Некоторое время я рассматриваю содержимое коробки, пока мои мысли борются между собой. Нет, я не могу...

Преисполненная решимости, я, однако, незаметно поворачиваюсь, чтобы направиться к кухонной двери. Когда я наклоняюсь к гостиной, я вижу Чака в профиль, сидящего на диване и смотрящего на включённый телевизор, как будто ничего не произошло. Когда я поворачиваюсь на каблуках, мои зрачки снова упираются в коробку. Да, я собираюсь это сделать. Господи... давно пора было.