Ага… Я не обманывала себя. У него действительно есть ахиллесова пята.

КЕЙД

(POPULAR MONSTER – FALLING IN REVERSE)

Один, или, по крайней мере, почти один, в подвале, теперь полностью устланном большим непрозрачным брезентом, я с ножом в руке кружу вокруг старого ублюдка Дженкинса, как змея, готовая наброситься на свою добычу.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что мне в конечном итоге будет нравиться это место… я бы, конечно, никогда в это не поверил. Но это так потому, что моё маленькое сокровище сделала моё присутствие здесь, скажем так... более приятным, обновив воспоминания. До этого у меня было глубокое отвращение к этому месту. В чем причина? Много раз, когда, как и человек, сидящий передо мной, я сам был заперт здесь.

В то время подвал не был благоустроен. Никакой ванной комнаты, никакого света и, только матрас, устилавший бетонный пол.

Моей воспитательнице нравилось наказывать меня таким образом. Если я имел несчастье принести домой плохую оценку, я оставался здесь взаперти в течение двадцати четырёх часов. Минимум. С другой стороны, если бы я осмелился возразить, это могло растянуться почти на неделю.

Настоящий кошмар начался после смерти моего отца. До этого это был всего лишь небольшой вводный курс. Он больше не мог контролировать безумства своей жены, потому что, да, он защищал меня, как только мог.

Когда он уезжал в командировки, иногда на целый месяц, она свирепствовала по малейшему поводу. Тем не менее, это был настоящий ад... как только я стал достаточно взрослым, чтобы противостоять ей, моё пребывание в подвале прекратилось. И вот я здесь сегодня, брожу между этими самыми стенами с абсолютной лёгкостью.

Я неосознанно вздыхаю, вспоминая всё это, а затем вновь сосредотачиваю своё внимание на мужчине, которого я сейчас держу в плену.

Связанное и почти обнажённое тело Дженкинса зияет свежими порезами. Он буквально пригвождён к стулу, к которому я его привязал несколько часов назад. Его бёдра оказалось резать относительно непросто, но я должен сказать, что я очень горжусь своей работой.

Увы, даже после этого этот ублюдок всё ещё отказывается говорить.

Одна часть меня начинает верить, что он действительно ничего не знает, в то время как другая просто радуется его беде. Чёрт возьми... да. Я чертовски скучал по разрезанию человеческой плоти, и не важно, что в конце концов я ничего не узнаю, мне всё равно доставляет удовольствие пытать его таким образом.

— По... пожалуйста, — задыхаясь, ревёт он. — Клянусь тебе, я ничего не знаю, я... я просто принял приглашение, а оно... оно было анонимным…

Улыбка растягивает уголок моего рта, когда я снова сажусь перед ним. Мои глаза опускаются на его пару яиц, едва прикрытых его дорогущими трусами. На них закреплены два небольших зажима, предназначенных для того, чтобы дать разряд в своё время. На данный момент этот придурок довольно упрям. Он даже ни разу не потерял сознание. Это меня раздражает, я бы очень хотел попробовать новое орудие пыток, которое я недавно подарил себе, но я точно знаю, что это не заставит себя долго ждать. Терпение – это всё, что мне нужно.

Я нависаю над ним во весь свой рост, так, что он вынужден поднять подбородок в мою сторону.

— И поэтому, как чёртов хищник, ты решил, что небольшой визит в «Роскошь» будет обязательным? — Возвращаюсь я к инквизиторскому тону.

Он глотает слюну, прежде чем разрыдаться:

— Э - э, я... я не собирался покупать ни одну из этих девочек!

Без всякого труда я вижу, что его глаза полны лжи. Конечно, он рассчитывал позволить себе одну из них. Может быть, даже он это сделал…

Очень спокойно, я присаживаюсь на корточки на его уровне и радостно приветствую его. Он ещё больше задыхается, уже представляя, что произойдёт в ближайшие несколько секунд. Мои глаза опускаются к его животу, который мне более чем не терпится увидеть окровавленным самым ужасным образом. Тем не менее, я оставляю это удовольствие себе напоследок. В конце концов, когда мы идём смотреть фейерверк, финальный взрыв – это вишенка на торте. Да, Оливер, это только начало нашего маленького свидания.

Когда я приближаю лезвие к поверхности его гладкой кожи, он меняет свои показания:

— Хорошо, хорошо! Да, я... я собирался это сделать, но я... клянусь тебе, это было не для меня.

Моя челюсть сжимается, этому придурку не хватает убедительности. Сбитый с толку, я наконец решаю выпрямиться на обеих ногах. Дженкинс вздыхает, думая про себя, что, вероятно, всё в порядке. Но дело не в этом.

Я снова обхожу его, и его взгляд останавливает меня у него за спиной. Его глаза смотрят на зеркало, которое я позаботился установить прямо перед ним, прежде чем затащить его в этот подвал.

Прямо над нашими головами находится Руби, и в этот поздний час ночи я убеждаю себя, что она уже спит. Я представляю, как она лежит на простынях, полуголая и чертовски возбуждённая, и мой член мгновенно твердеет. По правде говоря, я не могу выбросить эту сучку из головы с тех пор, как той ночью жёстко трахнул её в своей комнате. Меня это удивляет? Нет. Согласившись уступить своим самым тёмным желаниям, я уже знал, что в дальнейшем всё будет именно так. Я знал, что я буду одержим ею ещё больше.

Я качаю головой, пытаясь найти способ отогнать мысли о ней. Затем я возвращаюсь к настоящему моменту и внезапно хватаюсь за безупречные волосы моего мученика. Его глаза расширяются, когда я поднимаю руку, всё ещё держащую мой нож, чтобы приставить лезвие к его лбу.

— Было бы той ещё задачей, бороться с облысением, не так ли? — Улыбаюсь я ему, как садист. — У тебя всё ещё красивые волосы для твоего возраста…

Опасаясь, что я начну действовать, он быстро говорит:

— Хорошо, хорошо!!! Да, я, я... я пришёл, чтобы сам принять участие!

Мои губы поджимаются и я выгибаю бровь.

— Мне всё равно, дружище, — говорю я, в конце концов, мало заботясь о том, чтобы узнать истинную причину его присутствия в клубе. — Всё, чего я хочу, это имя ублюдка, который топчет мои клумбы.

Широко раскрыв глаза, он встряхивает своими белыми прядями, утверждая мне:

— Я уже говорил тебе, что ничего о нём не знаю, поверь мне.…

Безжалостно, я сильнее дёргаю его за волосы и, не сдержавшись, медленно разрезаю вдоль линии лба. Он корчится от боли, кричит, раздражая мои барабанные перепонки, тем не менее, я смеюсь над ним.

Его кожа головы приподнимается под моими пальцами, обнажая яркий цвет того, что до сих пор скрывала его идеальная причёска. Господи... это действительно доставляет удовольствие. Тем не менее, я не останавливаюсь на достигнутом и снимаю с него кожу, пока она полностью не сходит с его черепа.

Отныне лучшего актива Дженкинса больше нет.

Мои пальцы роняют ту часть, которую я только что снял с него, на брезент, устилающий пол. Затем я отступаю на два шага и скрещиваю руки на груди, чтобы полюбоваться своей работой. Хм, довольно неплохо.

Когда его вой постепенно стихает, через несколько минут всё то же самое, я спрашиваю снова:

— Всё ещё не вспомнил имя?

Неспособный говорить из-за боли, он просто скулит, как чёртова девчонка, вяло качая своей изуродованной головой. Его рыдания в конце концов замирают в глубине его горла, и я думаю, он уже не так далёк от обморока.

Блядь, я теряю терпение по этому поводу. Без шуток, это безумие – видеть, что может вынести человеческое тело, прежде чем уступить. Из всех, кого я мог заставить страдать таким образом, Дженкинс – единственный, кто так хорошо сопротивляется. Хотя… Его веки закрываются, мужчина, кажется, окончательно теряет сознание.

— Пора, — говорю я себе, прежде чем схватить пульт, соединённый с его главным достоинством.

Все ещё стоя у него за спиной, я бросаю взгляд на единственную кнопку на пульте, затем протягиваю его в его сторону, прежде чем нажать.