Это все похоже на бесконечный фильм ужасов, только я не могу нажать на паузу, отложить пульт, встать и уйти. Я должен дослушать и досмотреть до конца.

Пусть внутри все пылает адовым пламенем. Пусть меня разъебало на атомы и выжгло, похер.

Я только слушаю, а она все это пережила. Одна. Сама.

Несмотря на работающие в зале кондиционеры, становится душно, и я веду Милану на балкон подышать воздухом.

В какой-то момент вспоминаю полубезумную тетушку Лоренцу.

— Ты была на крестинах Кати. Мне рассказала Лоренца Россини, — говорю жене. — Ты меня видела, почему не позвала?

— Тебя не надо было звать, ты прошел мимо нас на расстоянии вытянутой руки, — отвечает она, глядя в сторону.

Сглатываю, упираюсь руками в перила. Хоть бы сука их не выломать.

Я помню крестины. Сколько раз за последнюю неделю прокручивал в голове тот день поминутно!

Для меня это была скучная рядовая церемония, когда я просто приехал поддержать Арину. И представить не мог, что совсем рядом стоит та, из-за которой я вырвал из груди свое сердце.

Без которой все эти годы вместо меня жила пустая оболочка.

Только когда она снова пришла в мою ебаную жизнь, в ней появился хоть какой-то смысл. И это не имеет ничего общего с тем, чтобы взорвать себя на острове с толпой гребаных ублюдков.

Как блядь Винченцо мог так поступить со мной?

— Я тебя не узнал, — говорю совершенно сухими губами.

— Я приехала специально, чтобы встретиться с тобой и сказать про Рафаэля, — совсем тихо говорит Милана, — у меня в сумочке даже лежал снимок УЗИ. Я надеялась, ты сможешь нас защитить от Винченцо. И откажешься становиться Ди Стефано. Но когда я увидела вас с Ариной... Вы смотрелись как пара, ты держал Катю на руках. Я подумала, что это твоя дочь, потому не стала вам мешать и уехала назад в Потенцу.

— Что? — неверяще трясу головой. — Что за чушь? Она не моя дочь. И с Ариной мы никогда не были парой.

И осекаюсь.

«Бедная девочка, она так плакала, так плакала, дон!»

Блядь, пиздец, конечно, она плакала. Моя беременная жена плакала, потому что решила, что у меня другая семья. И пока я считал, что искупаю грехи, я проебывал свою настоящую семью.

— Арина устраивала твоего отца в отличие от меня, — Милана смотрит в глаза, я сцепляю зубы. — Или ты мне не веришь?

Я верю. И без донесений Тальоне бы поверил. Они меня только больше убедили в том, что мой собственный отец чуть не лишил меня самого дорогого в жизни.

— Мне всегда было похуй на мнение Винченцо, Милана, — говорю холодно. — Меня оно никогда не интересовало.

— Ты обещал, что никогда не станешь Ди Стефано, — шепчет она, глядя перед собой. Ее глаза подернуты дымкой. — Ты обещал, что мы будем жить на берегу океана и растить наших детей. А теперь ты... дон.

Жена поднимает на меня глаза, и мне хочется отшатнуться, столько там осуждения и боли.

— Я стал Ди Стефано в обмен на требования Винченцо, это было условием нашей с ним сделки. Он дал защиту Арине для ее ребенка, она передала мне разработки Глеба Покровского по острову, — говорю и понимаю, как бесполезно звучат все эти слова.

Я защищал не свою семью и не своего ребенка.

Я все это делал для других, а моя жена и сын справлялись со всем в одиночку. Они не могли рассчитывать ни на мою помощь, ни на мою поддержку.

— Хорошо, но когда Винченцо умер, — прокашливаюсь, — тебе больше ничего не угрожало. Почему ты не заявила о себе? Ты могла все рассказать. Но ты все равно продолжала прятаться от меня и устроилась в особняк под видом горничной. Я не понимаю, объясни.

— Ты полжизни потратил на то, чтобы бороться с именем Ди Стефано, Феликс, — продолжает Милана, не глядя на меня. — Я не хотела такой жизни для своего сына. Я дала слово, что не приближусь к тебе, и у меня даже начало получаться. Но потом...

Она разворачивается, смотрит в глаза, подбородок мелко дрожит.

— Я не все тебе рассказала, прости. Рафаэль болен. Митральный клапан это еще не все. Наркоз и антибиотики на ранних сроках беременности не прошел бесследно. У нашего сына апластическая анемия, у него не вырабатывается кровь в нужном объеме. Ему периодически нужно вводить плазму, а на донорскую у него аллергия. Моя не подошла. И мне пришлось прийти к тебе Феликс. Врачи сказали, что желательно попробовать кровь родственников по мужской линии. В идеале, если это будет отец.

— Ты... — не верю в то, что слышу, — ты пришла, чтобы тайно получить мою кровь? И ничего не сказала? Ты не могла меня попросить? Разве я отказал бы своему сыну?

— Не отказал, — она мотает головой, — но разве ты бы его после этого отпустил? Разве ты стал бы спрашивать, хочет он быть доном? Как тебя не спрашивал Винченцо.

В виски долбят сотни молоточков. Под руками перила должны уже раскрошиться в крошку. Или пальцы стереться в кровь.

— Как... Когда... Как ты это делала?

— Я тебя усыпляла. Чаем. Я прошла курсы первой медицинской помощи, все было стерильно. Я не могла тебе навредить, Феликс! — она переходит на шепот, но он все равно режет. — Твоя плазма подошла идеально. Но я успела взять только несколько ампул, меня поймал Костя. Он ничего не знал, он думал, я сгорела в клинике Азиз-бея. Мне пришлось ему признаться.

Я молчу, меня потряхивает. Страх за сына перевешивает злость и все другие эмоции.

— Ольга организовала донорство в клинике. Теперь твоя плазма поступает напрямую Рафаэлю, и раз в месяц он получает инъекцию.

— А потом? — спрашиваю ледяным тоном. — Ты так и собиралась обходиться без меня? Сама?

— Я привыкла обходиться сама, Феликс, — говорит она, обнимая себя за плечи. — В том все и дело.

Накрываю голову руками, ударяясь локтями в стену. Вот сейчас я готов ей снова шею свернуть.

Как можно было так рисковать моим ребенком?

Как она могла так рисковать моим carino?

Разворачиваюсь и встречаюсь с горящим взглядом жены. За ее спиной стоит Аверин.

— Я пойду посмотрю, как там Рафаэль, — говорит Милана нам обоим.

— Стой, не ходи сама, — приказываю.

— С ней Платонов, отпускай, — успокаивающе поднимает тот руку.

Мы провожаем Милану взглядами, затем скрещиваем их снова.

— Можешь уебать, имеешь право, но только один раз, — предупреждает Аверин. — Главное не в голову и не по яйцам.

Феликс

Размахиваюсь и с силой въебываю ему под дых. Прямо в солнечное сплетение.

Как просил. Не в голову и не по яйцам. И даже не с ноги.

— Это тебе за расследование блядь. За честность сука и неподкупность.

Он кривится, пробует вдохнуть, а нихуя. У меня удар все-таки нормально поставлен. Размахиваюсь, чтобы зарядить второй раз, но мешают всякие видения, мелькающие перед глазами. К примеру, с десяток акул, налетевших на замороженные брикеты мяса и разорвавших их на куски.

Может оно и не так было, какая блядь теперь разница?

Дорога в аэропорт, когда ему в глаз что-то попало. Это куда девать?

Кулак плавно тормозит, соскальзывает в сторону и ударяется в плечо.

— А за остальное я перед тобой в неоплатном долгу. Проси что хочешь.

Аверин делает наконец вдох и болезненно морщится.

— Имеющий терпение имеет всех, — сипло выдает. Расправляет плечи. — Здоровый ты чертяка, Феликс.

Несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, поправляет пиджак и воротник рубашки.

Мы молчим. Он достает сигарету, подкуривает. Протягивает мне пачку, я мотаю головой. Передумываю, тянусь за сигаретой.

— Нахуя ты из меня идиота сделал? — спрашиваю. — На могилку водил. Цветочки покупать заставлял.

— Мне надо было ее стариков безболезненно из страны вывезти, — отвечает Аверин, выпуская в небо сизую струйку дыма. — Ты представляешь, как их Коэны с твоим отцом прессовали?

— Не называй его так, — прошу ровно. — У меня больше нет отца. Просто Винченцо. Так собственно всегда и было.

Костя внимательно вглядывается, хмыкает.