Буравлю ее взглядом. Она поднимается, отряхивает колени. Вытирает щеки, поднимает голову.

— Вы голодны, синьор? Можно идти накрывать на стол? Или вы сначала примете душ?

Они с сыном совсем не похожи, но сейчас в ее взгляде я ловлю то же самое, что и во взгляде малыша Рафаэля — искренний восторг. Как будто она рада, что я вернулся.

Ну блядь...

— Можно, накрывайте, — сухо киваю и иду к особняку.

Мне кажется, или ужин сегодня особенно вкусный? Хотя я давно заметил, что дома стало вкуснее, я уже и забыл, когда ужинал в ресторанах.

Все-таки не зря я плачу Черасуоло, шеф-повар у меня на высоте.

Роберта крутится рядом. Обычно она приносит блюда и уходит, а сегодня не так. Как будто ждет подходящего момента. Или я выдумываю?

Но нет, нихера не выдумываю. Как только мы остаемся одни, она подходит ближе, очень быстро и нежно пробегает пальчиками по татуированной руке. А следом я ощущаю прикосновение губ к щеке. Как бабочка крыльями махнула.

Затем Берта быстро отшатывается и говорит полушепотом:

— Мы с тобой так и не поздоровались, вокруг было много людей. Я рада, что ты вернулся, Феликс. И... я скучала.

Вот теперь она уходит, напоследок хлопнув сияющими глазищами. Я остаюсь сидеть, приложив ладонь к щеке.

От руки идет тепло, но я уверен, что это от поцелуя.

Не знаю, почему, не хочется отпускать. Как будто бабочку поймал, а если отниму — улетит. И так жаль, чтобы она улетала, пиздец.

В душе поочередно переключаю то холодные струи, то горячие. Думать не хочется, влом. Мне хватило мозгового штурма в самолете. Я принял решение пока понаблюдать за Робертой.

А пока просто втыкаю. Из душа выхожу, вытирая голову, и застываю с полотенцем в руках, когда вижу в комнате Роберту.

Она поправляет постель и взбивает подушку. Увидев меня, быстро выпрямляется.

Мы смотрим друг на друга. Раньше я бы уже ее завалил, сдирая платье, но сейчас жду от нее ответных действий.

Зачем она пришла? Ей что-то от меня нужно? У нее есть определенная цель или она как и я просто с головой в меня провалилась? И ей тупо нравится со мной трахаться?

— Привет, — говорю хрипло. Берта перебирает оборки фартука и у меня в организме все приходит в движение, а кровь несется по венам с утроенной скоростью.

— Привет, — она улыбается совершенно открыто. — Я решила проверить, все ли у тебя в порядке в спальне.

— Проверила? — облизываю губу, делаю шаг к ней.

Она кивает, идет навстречу. Не шарахается, не прячет глаза.

— А еще решила тебе напомнить, что сегодня как раз неделя, как я начала пить противозачаточные, — шепчут пухлые губы, от которых у меня плывут мозги.

— Блядь, — говорю, хватая ее за запястья и дергая на себя, — так почему ты до сих пор не голая?

Она высвобождает руки, обвивает шею. Запускает пальцы мне в волосы. Ее глаза сияют как самые яркие звезды. Прижимается лбом к моему лбу.

— Я так скучала по тебе, Феликс, так скучала... Где ты был так долго?

Подхватываю ее на руки.

Ебись оно конем. Моя она, а Роберта или нет, разве не похуй?

Феликс

В ней что-то неуловимо изменилось. Не могу понять, что. В нас обоих...

Я теперь ее словно заново узнаю, только и она ведет себя иначе.

Увереннее. Раскованнее. Смелее. Как... как моя женщина.

Как будто я только ее. Ее собственный мужчина.

И она в этом не сомневается.

Это охуенное чувство, от которого тестостерон зашкаливает, а мозг затуманивается.

Она тянется губами, обхватывает ладонями лицо. Дальше скользит пальчиками по затылку и ныряет в волосы, от чего кровь шумит в висках, ритмично пульсируя в унисон с сердечной мышцей.

И с остальной пульсацией в организме.

Мы рвано целуемся. Наши губы то сливаются, то разлепляются, чтобы впустить друг в друга горячие языки. Я бросаю девушку на кровать, которую она так старательно заправляла.

Берта стреляет в меня взглядом, я вдавливаю ее в матрас. Вклиниваюсь коленом, наваливаюсь сверху. Она чувствует мой член, которым я давлю ей на живот.

— Покажешь, как ты скучала, Роберта?

Она кусает меня за мочку уха, втягивает губами кожу шеи, отчего тело прошивают судороги удовольствия, и я издаю глухой стон.

Это мои уязвимые зоны, как она так быстро их вычислила?

Но Берта не дает возможности раздумывать, скользит по шее языком. Меня выгибает и вжимает в нее. В паху ноет, член наливается кровью и требует погрузить его в мокрую Роберту.

Он знает, что она мокрая. И я знаю. Всеми рецепторами улавливаю. Я ее по запаху найти сумею.

Блядь... Упираюсь руками, чтобы продышаться.

— Платье сними, — хриплю.

Она тянется рукой к выключателю. Перехватываю запястье.

— Свет оставь, — требую, мотнув головой.

— Ты обещал... — шепчет она, замерев подо мной.

Обещал, да. Той Берте. Которая якобы стеснялась при свете голой показаться. Но эта...

Я много думал, что она может прятать на теле. Шрамы от аварии? Я облизал и исследовал каждый миллиметр ее охуенного тела. В темноте. Нет у нее никаких шрамов.

Значит, это какой-то знак. Татуировка? Может.

Но зачем ее от меня прятать? Разве что если там портрет ее мужа...

Роберта смотрит мне в глаза, вырывает руку и тянется к выключателю, но лишь приглушает свет. Легко бьет меня в грудь, сталкивая с себя. Садится на кровати, поворачивается спиной.

— Расстегни, — говорит низким голосом, и я тяну собачку молнии вниз.

Внутри все натягивается до предела. Ничего не соображаю — весь фокус на голых лопатках, на кружеве бюстгальтера, на нежной шее.

Не могу удержаться, наклоняюсь и покусываю мелкие позвонки, сбегающие вниз по узкой спине. Я как пьяный от ее запаха, от плавных движений, которыми она избавляется от платья и белья, от изгибов тела.

Кровь медленно закипает. Все мышцы напряжены как перед броском, член налитый, тяжелый, пульсирующий. Биение сердца отдается в паху ударами молота.

Это больше похоже на прогрев мотора перед стартом — чуть газану, и сорвусь нахуй.

Она идеальная. Сука, вся идеальная. И нигде ничего.

Берта медленно разворачивается. Она в одних кружевных трусиках, которые я дарил.

В горле сохнет от разгорающегося снизу пламени. Его языки лижут внутренности, горячие волны накатывают, грозясь захлестнуть с головой.

Я хочу ее. Не просто выебать.

Хочу удержать, вжаться так, чтобы не осталось ни ее, ни меня. Только что-то общее, единое.

Чтобы раствориться в ней, и ее в себе растворить.

Выпить ее хочу, пока эта жажда не отпустит.

Хватаю за щиколотки, тяну на себя. Кружево тонкое, поэтому легко улетает нахер. Впиваюсь голодным взглядом, а она широко разводит ноги и смело смотрит мне в глаза. Дрожит, но не от страха, а от нетерпения. И по розовым лепесткам стекают густые капли.

Сука как это завораживает...

— И было чего мне мозги ебать, красивая... — говорю хрипло, потому что и здесь нихуя. Никаких портретов.

Поддеваю под колени, рывком дергаю на себя и слизываю капли. Выписываю языком восьмерки, нахожу твердую выпуклость под лепестками. И от того как девчонка стонет, как мечется, растрепав свои светлые волосы, как комкает простыню длинными пальцами, меня просто размазывает.

Длинными, почти музыкальными пальцами...

— Феликс, Феликс... — стонет она, — хочу тебя...

И я тебя хочу. Пиздец как хочу. И вот сейчас похуй мне, как тебя зовут, просто похуй...

Спускаюсь руками вниз, фиксирую. Толкаюсь бедрами, скольжу по ней мокрой, по сладкой такой. Без презерватива ощущения просто охуенные. Почему я так долго ждал и сразу ее не отправил пить противозачаточные, долбоеб...

Краем головки ласкаю нежную сладкую плоть, будто облизываю. Берта стонет протяжно, с надрывом.

— Феликс, Феликс, ну пожалуйста... — хватает меня за затылок, пальцами зарывается в волосы, притягивает к себе. Смотрит умоляюще.