Она обнимает его, целует в щечки — с ямочками! — Прижимает к себе.

— Мой сыночек! Мой маленький! Правда разрешил? Какой ты у меня молодец!

Роберта слушает, как Раэль захлебываясь делится впечатлениями. Улыбается, качает головой.

Мне доставляет необъяснимое удовольствие за ними наблюдать. А еще хочется, чтобы она меня тоже обняла и поцеловала.

Подошла открыто, не отводя глаз, как сейчас отводит. Без всяких «дон» и «синьор». Спросила, что у меня было сегодня в офисе, как прошел день.

Или чтобы я мог к ним подойти и обнять.

Я бы так сжал обоих, до хруста в суставах. У меня сердце из груди выпрыгивает, когда я себе это представляю.

Это рождает странные ассоциации, что-то навевает, но я не могу поймать, не могу уловить. Вообще странное желание для того, кто в последнее время отсекал для себя все человеческое.

Не хочу, чтобы кто-то еще это заметил, быстрым шагом прохожу мимо Роберты в дом. И почти сразу же натыкаюсь на Луиджи.

Такое впечатление, что он меня подстерегал. Увидев меня, старик принимает заговорщицкий вид.

— Синьор, я все сделал как вы просили. Они переехали.

— Как переехали? Уже? — удивляюсь. — А мебель? Разве ее так быстро привезли?

— Все готово в лучшем виде, можете не сомневаться, — заверяет Луиджи.

Меня, конечно, подмывает пойти посмотреть, как они устроились. Но заставляю себя выдержать паузу.

Хочу переодеться, принять душ. Поужинать. А там наверняка за дверью топчется толпа страждущих, которые только и ждут удобного случая, чтобы излить на меня свои проблемы.

У Антонио кто-то снова спиздил ведро — и это точно не мы с Донато. У Франко сломался прибор, которым он измеряет напряжение в розетках. А когда он сунулся к Луиджи с просьбой купить ему новый, тот послал его нахуй. И Франко пришел ко мне.

И так до бесконечности.

Сегодня с решением вопросов справляюсь быстро и после ужина все-таки иду к Роберте с Рафаэлем. Плачущие нотки в голосе Раэля слышны еще в коридоре.

— Я не буду, не буду, — капризничает мальчик.

— Ты посмотри, какая удобная у тебя кроватка, малыш! — уговаривает Роберта. — Ты уже большой, чтобы спать с мамой. Давай попробуем. Ты ложись, а я посижу рядом. Буду держать тебя за ручку.

— Нет, нет, я хочу с тобой, — он плачет, и у меня сдает выдержка.

Врываюсь без стука. Его «пел фаволе, мамма, пел фаволе!*» выворачивает душу.

Роберта сидит возле детской кроватки и держит на руках зареванного Рафаэля. Застываю посреди комнаты, впившись глазами в кровать и не в силах двинуться с места.

Малой от неожиданности перестает реветь, с интересом выглядывает на меня из-за материного плеча. Роберта тоже разворачивается и наблюдает за мной с легкой тревогой.

А я не могу оторвать взгляд. И поверить не могу.

Луиджи, ты это специально сделал, старый черт?

Где ты ее блядь нашел?

Но его здесь нет, а есть маленький шустрый птенчик, которого надо уговорить лечь спать отдельно от его мамы. В мою бывшую детскую кровать, которую хер знает где отрыл этот ведьмак Луиджи.

— Carino, почему ты так раскричался, что слышно на другом крыле? — спрашиваю ребенка, подходя ближе к Роберте. Заглядываю в раскрасневшееся личико малыша. — Ты же теперь биг-босс, ты должен быть серьезным.

— Не хочу быть биг-боссом, хочу с мамой! — он обхватывает Роберту за шею, она смотрит на меня с беспомощным видом и разводит руками.

— А хочешь, я тебе открою тайну? — спрашиваю Раэля, наклоняясь к нему с доверительным видом.

Он замирает и поглядывает заинтересованно большими серыми глазами то на меня, то на Роберту. Быстро кивает.

— Когда я был маленький, я жил в этой комнате со своей мамой и спал на этой самой кровати, — взмахиваю рукой. — Вот именно на этой.

— Синьол? — округляет глаза малыш. — Пла-а-вда?

И оборачивается на мать, которая смотрит на меня шокированным взглядом.

— Правда, — утвердительно киваю и спрашиваю в свою очередь. — Я на ней столько снов интересных пересмотрел, не сосчитать. Может, попробуешь на ней просто полежать, carino?

Малой закусывает губу, смотрит на Роберту. Переводит взгляд на меня. Он сейчас такой забавный в пижаме с мячиками, на ресницах блестят слезинки. И я за каждую готов биться насмерть.

Наконец любопытство побеждает, и Рафаэль тянет ко мне руки.

— Вот и славно, — забираю его у Роберты.

— Только ты со мной, — цепкие ладошки обвиваю мою шею. Сердце глухо колотится в груди, отдаваясь где-то в затылке.

— Хорошо, — отвечаю хрипло, — я буду с тобой.

Укладываю малыша в кровать, сам ложусь рядом, согнув ноги в коленях. Боюсь, что она сейчас нахер проломится подо мной эта кровать. Скрипит безбожно.

— Не уходи, — шепчет на ухо Раэль, — ты не уйдес?

— Не уйду, — обещаю, сцепив зубы, — спи.

Он еще немного ворочается у меня под боком, но при этом не отпускает шею. Крепко держит обеими руками.

Мне неудобно. Спина затекла, ноги одеревенели. Я в этой позе зародыша уже наверное закаменел.

Но я скорее дам себя убить, чем пошевелюсь и потревожу засыпающего ребенка. А он засыпает, я это слышу по выравнивающемуся дыханию. По тому, как он сопит мне в ухо.

Сука, как же мне встать? Я же теперь хер разогнусь.

Осторожно расцепляю маленькие ладошки. Кое-как распрямляю колени, выворачиваю их и ставлю ноги на пол. С трудом извлекаю себя с кровати, выхожу из комнаты и оказываюсь в спальне Роберты.

Она стоит у стены, при виде меня поднимает голову.

— Уснул? — спрашивает одними губами. Киваю. Ловлю ее за руку, подтягиваю ближе.

— А ты днем спала? — шепчу на ухо. Она несколько раз моргает. — А гелем мазалась? — снова моргает. — Тогда жду тебя у себя, Берта.

— Разве сегодня... — она недоговаривает, потому что я съезжаю по шее к подбородку, и ей больше нечем говорить.

Ей долго нечем говорить.

— Мы без выходных, Роберта, — наконец договариваю я за нее, когда надо добрать воздуха. И ей дать продышаться.

А она может только кивать и моргать.

*Per favore, mamma, per favore — Пожалуйста, мамочка, пожалуйста (итал.)

Милана

Чем больше я наблюдаю за Феликсом, тем больше мой план начинает казаться слабым и нежизнеспособным.

Я себя уговариваю, что когда Феликс узнает, что я на самом деле существовала, что я жива и никогда не умирала, он обрадуется. И особенно обрадуется, когда узнает, что Рафаэль его родной сын.

Но когда я представляю, как предлагаю ему отказаться от «донства» и уйти с нами, интуиция подсказывает, что он откажется.

А тут еще Платонов с его намеками.

Да это даже не намеки. Куда уж прямее, чем его «донна Милана»? Он не говорит, но он тоже не верит.

Неужели Аверин как обычно оказался прав? И Феликсу просто нравится хозяйничать в особняке? Если так, то его точно отсюда не вытянуть.

А ведь похоже на правду.

Я больше ни разу не видела в особняке ни одного капореджиме. Феликс не устраивал военных советов, к нему не приходил никто из боевиков.

Зато появилась сама по себе новая негласная традиция — каждый вечер после ужина к Феликсу выстраивается очередь из обитателей особняка. Все они идут к дону решать свои проблемы.

Сегодня садовник Антонио полдня бегал по дому и утверждал, что у него украли ведро.

Ясно, что красть ведро некому, оно старое и никому не нужное. Но Антонио не успокоился пока не вернулся дон.

Феликс мог отмахнуться, это же такая мелочь — ведро. Или сказать Луиджи, чтобы купили новое.

Но он видел, что для Антонио это вопрос принципиальный. А еще я готова поклясться, что ему самому стало интересно, куда оно подевалось. Он позвал Донато, и они вместе с Луиджи и Антонио отправились на поиски.

Ведро нашлось на кухне. Оказалось, что его забрал шеф-повар, синьор Черасуоло. Привезли свежие артишоки, и Нино надо было их куда-то переложить. Он увидел ведро, которое Антонио забыл на дорожке возле хозблока и утащил с собой.